Артемий прислонился к стене, закрыл глаза и настроился на тот самый, слабый, угасающий импульс наверху. Он ждал. Как хирург ждёт первую реакцию организма на введённый препарат. От этого зависело всё.
Глава 2: Тени и Камни (часть 2)
Глава 2: Тени и Камни (часть 2)
Время в кладовой Оррика текло иначе. Не так, как в суматошной городской толпе, и не как в лихорадочном беге от смерти. Оно струилось медленно и густо, как мёд, перемешанный с пылью веков и ароматами сотен трав. Артемий стоял неподвижно, прислонившись к прохладной каменной стене, и слушал.
Он отсекал всё лишнее — далёкий гул кухни, перешёптывания служанок в соседнем помещении, даже собственное неровное дыхание. Всё его существо было сфокусировано на одном-единственном сигнале — том слабом, прерывистом мерцании наверху. Лорд Каэл.
Сначала ничего не менялось. Тот же сбивчивый, слабый ритм, пронизанный шипящей статикой боли. Артемий представлял себе старика — измождённое тело в огромной кровати, затхлый воздух покоев, возможно, бормотание лекаря или прислуги. Он представлял, как Оррик тихо входит, как протягивает ему тот маленький, ничем не примечательный кусочек хлеба.
«Отказ. Он откажется», — пронеслось в голове у Артемия. Горький, циничный вывод, основанный на его медицинском опыте. Тяжелобольные часто капризны, апатичны, они отказываются от еды, от помощи, предпочитая угасать в одиночестве.
Но потом... что-то изменилось.
Сначала это была едва уловимая перемена. Не улучшение, а... пауза. Краткий миг, когда хаотичная вибрация боли не усилилась, но и не ослабла. Она просто замерла. Как если бы на мгновение затих навязчивый, невыносимый шум. Артемий почувствовал это физически — лёгкий, почти эфемерный толчок где-то в основании его собственного мозга. Эхо. Отклик.
Затем мерцание жизни лорда Каэла дрогнуло. Оно не стало ярче — нет, оно оставалось таким же тусклым, как свеча на сквозняке. Но его характер изменился. Исчезла та отчаянная, метущаяся нотка, что была там прежде. Появилось нечто новое... удивление? Слабое, почти детское любопытство. И следом — крошечная, микроскопическая волна облегчения. Та самая иллюзия, которую Артемий вложил в булочку, сработала. Организм старика, измученный болью, на секунду поверил в то, что боль отступила.
Артемий не улыбнулся. Он лишь медленно выдохнул, ощущая странную пустоту внутри. Это сработало. Он, словно фокусник, обманул чужое тело, подарив ему несколько минут ложного покоя. В этом не было торжества. Была лишь холодная констатация факта: его оружие действенно.
Прошло ещё несколько минут. Сигнал лорда Каэла стабилизировался на этом новом, чуть более спокойном уровне. Боль не ушла, но её острота притупилась. И тут Артемий уловил нечто иное. Едва слышный, но настойчивый запрос. Желание. Ещё.
Он не знал, съел ли старик всю булочку или только кусок. Но его тело, ощутив миг облегчения, теперь хотело его продлить. Это был древний, базовый инстинкт — цепляться за жизнь, даже за иллюзию жизни.
Шаги на лестнице вернули его в реальность. Дверь открылась, и вошёл Оррик. Его лицо по-прежнему ничего не выражало, но его вибрация изменилась. Исчезла часть привычной, мастеровой умиротворённости. Её место заняло острое, почти болезненное любопытство, смешанное с глубокой настороженностью.
Он закрыл за собой дверь и уставился на Артемия.
«Он съел, — тихо произнёс Оррик. — Не сразу. Сначала отказывался. Потом... понюхал. Потом отломил крошку. Потом... съел всё.» Старый повар медленно покачал головой. «Он попросил воды. И сказал... что впервые за неделю не чувствует, как ржавые гвозди впиваются в его грудь.»
Артемий кивнул, как если бы получил ожидаемые результаты лабораторного анализа.
«Это ненадолго. Эффект продлится час, может, два. Не больше.»
«Что ты сделал?» — в голосе Оррика прозвучал не вопрос, а требование. «Это не трава. Не зелье. Я знаю запахи и вкусы. Там было... нечто иное.»
Артемий помедлил, выбирая слова. Полная правда была невозможна. Но и откровенная ложь не сработала бы с этим человеком.
«Я... перенаправил энергию, — сказал он намеренно расплывчато. — Забрал крошечную частицу дисгармонии, вызывавшей боль, и заменил её... гармонией. Временной и хрупкой.»
Оррик прищурился.
«Ты Резонант. Но не такой, как все. Они лечат силой, грубо, как кузнец молотом. Ты... ты работаешь как часовщик. С крошечными винтиками.»
«Если угодно, — согласился Артемий. — Но мои инструменты весьма специфичны. И для работы мне нужно... сырьё.»
«Сырьё?» — старик нахмурился.
«Дисгармония, которую я собираю, должна откуда-то браться, — солгал Артемий, слегка извращая суть своего дара. — Я не создаю гармонию из ничего. Я... перераспределяю её. Забираю там, где её избыток, или где она искажена, и отдаю тому, кто в ней нуждается.»