Вынырнув, он отполз обратно к стене, дрожа всем телом, но чувствуя, что сознание стало чуть яснее. Он сосредоточился на дыхании. Тук-тук. Тук-тук. Сердце. Его личный метроном, отсчитывающий последние секунды жизни этого тела.
И тут он это услышал.
Это был не звук в привычном понимании. Скорее, вибрация. Ощущение, идущее извне, но резонирующее где-то глубоко в костях, в самой крови. Оно было похоже на низкочастотный гул исполинского камертона, воткнутого в самое сердце мира. Гул состоял из мириад более тонких, переплетающихся частот. Одни были стабильными и сильными — вероятно, люди, существа. Другие — слабыми, едва заметными, как пульсация насекомых или травы. Третьи — мёртвыми и пустыми, как эхо от камней.
Что, чёрт возьми, это такое? — подумал он с чисто научным интересом, на секунду забыв о боли и яде. Его разум, искавший всегда логику и структуру, ухватился за этот феномен.
Он закрыл глаза, пытаясь изолировать один из «звуков». Самый близкий. Гулкий, влажный, прерывистый. Он был… нездоровым. В его ритме слышалась та же разладица, что и в стуке его собственного сердца. Артемий интуитивно понял — это был страж за дверью. Тот самый, что, судя по воспоминаниям Элиана, с удовольствием пинал его по рёбрам, когда приносил похлёбку.
И тут его сознание, привыкшее к тончайшим манипуляциям с нейронами, совершило нечто невозможное. Вместо того чтобы просто слышать этот диссонанс, он… дёрнул за него. Словно хирург, нашедший повреждённый нерв и легонько ткнув в него электродом.
Из-за двери донёсся резкий, подавленный крик, затем звук тяжёлого тела, грохнувшегося на пол, и судорожные, хриплые вздохи. Гул, исходивший от стража, сменился хаотичной, затухающей вибрацией, а затем и вовсе прекратился.
А в груди у Артемия-Элиана что-то щёлкнуло. Острая, спазмирующая боль в желудке внезапно отступила, сменившись терпимой, ноющей. Дрожь в руках ослабла. Он сделал глубокий вдох, и воздух, впервые с момента пробуждения, не запах смрадом, а принёс с собой ощущение… сытости. Мимолётное, призрачное, но — сытости.
Он сидел, прислонившись к стене, и смотрел на свои дрожащие, но уже не так сильно, пальцы. В голове, отравленной и ослабленной, родилась первая, ясная и чёткая мысль, достойная Артемия Воронова.
«Интересно. Я только что… съел его жизненную силу? Или, если быть точнее, его время? Поглотил остаток его отведённого патологического существования, чтобы стабилизировать своё собственное».
Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. В этом новом, жестоком и абсолютно иррациональном мире он только что провёл свой первый научный эксперимент. И результат оказался более чем удовлетворительным.
«Что ж, доктор Захарьев, — обратился он мысленно к своему убийце. — Похоже, вас опять обошли. На этот раз — в искусстве продления жизни. Правда, несколько нетрадиционными методами».
Щепотка чёрного юмора в адрес самого себя — вот всё, что он мог позволить себе в качестве празднования. Впереди была работа.
Тишина за дверью была теперь иной. Не просто отсутствием звука, а густой, зияющей пустотой, где раньше пульсировала жизнь, пусть и уродливая. Артемий прислушался к внутренним ощущениям. Да, он чувствовал себя... лучше. Не здоровым, чёрт побери, даже не «нормальным», но острые края агонии сгладились. Яд всё ещё тлел в его жилах, но теперь это был тлеющий уголёк, а не пылающий костёр. Стабилизация состояния. Крайне нестабильная, но достаточная, чтобы действовать.
Он заставил себя подняться на ноги. Тело протестовало, мышцы горели слабостью, но послушались. Он сделал несколько неуверенных шагов по камере, опираясь на шершавую стену. Его взгляд упал на дверь — массивную, дубовую, с железными шипами и маленьким засовом изнутри. Заперт. Но не с той стороны. Это было интересно. Воспоминания Элиана подсказывали: страж всегда запирал дверь снаружи, уходя. Значит, тот, кто принёс отравленное вино и оставил его умирать, был настолько уверен в успехе, что даже не стал утруждать себя надёжным запиранием. Самоуверенный кретин. Такие обычно и оказываются на моём столе... точнее, на столе патологоанатома.
Он отодвинул засов. Скрип железа прозвучал оглушительно громко в давящей тишине. Дверь поддалась, и в щель хлынул воздух из коридора — такой же спёртый, но без сладковатого запаха гнили. Артемий высунул голову.
Коридор был узким, низким, освещённым тусклой шаманящей лампой, висящей на стене. Тело стража лежало в нелепой позе, лицом вниз. Крупный, толстый мужчина в потрёпанной кожаной кирасе. Рядом валялась деревянная миска с какой-то бурдой, разлитой по камням. Артемий переступил через порог, чувствуя себя невероятно уязвимым в этом просторном, по его нынешним меркам, коридоре.