Артемий почувствовал прилив. Слабый, но заметный. Тёплая волна растекалась по его животу, смывая часть тошноты. Головная боль отступила. Он не забрал всю жизнь этого человека — только часть, связанную с его больным органом. Целевая, щадящая хронофагия. Экономия ресурса и минимум шума.
«Опять тебя скрутило, старый хрыч! — проворчал коренастый, подходя к товарищу. — Напился вчера, как сапожник...»
В этот момент взгляд молодого парня, всё ещё сидевшего у камина, метнулся к арке и встретился с глазами Артемия.
На лице юноши отразилось шокированное недоверие.
«Элиан?..» — прошептал он.
Коренастый охранник резко обернулся. Его глаза, единственный, расширились от изумления, которое быстро сменилось злобой.
«Ты?! Какого чёрта ты здесь? Ты должен быть мёртв!»
Артемий Воронов шагнул из тени в свет камина. Он был бледен, худ, как тень, в грязных, простых одеждах. Но в его глазах горел холодный, безжалостный огонь, которого не было у жалкого Элиана.
«Планы меняются, — произнёс он тихим, но чётким голосом. В голосе Артемия не было ни страха, ни юношеской надломленности. Только ледяная уверенность. — И, судя по всему, у вашего лорда Кассиуса они крайне неудачные».
Он посмотрел на коренастого стража, затем на молодого, который уже встал, неуверенно сжимая рукоять меча.
«У меня к вам обоим деловое предложение, — продолжал Артемий, и на его губах дрогнула та самая, чуть заметная усмешка. — Я сейчас уйду отсюда. А вы... вы можете либо лежать рядом со своим товарищем по несчастью, либо проводить меня до выхода. В качестве компенсации за испорченный вечер я гарантирую, что не стану выяснять, чья из ваших жизней содержит больше... свободного времени».
Повисла тягостная пауза, нарушаемая лишь хрипами тощего стража на полу и потрескиванием поленьев в камине. Коренастый детина со шрамом, которого, судя по всему, звали Горн, медленно провёл рукой по эфесу своего меча. Его единственный глаз сверлил Артемия смесью ярости и недоверия.
«Ты... что это за речи?» — просипел он. — «Выродок, ты должен быть мёртв! Дрожать у наших ног!»
Молодой страж, Беран, выглядел растерянным. Его рука нерешительно отпустила рукоять меча.
Артемий не шелохнулся. Он стоял, слегка раскачиваясь от слабости, но его взгляд был твёрд. Внутри него кипела работа. Он анализировал их «вибрации». Горн — грубая, упрямая сила, как барабанная дробь. Беран — более высокая, нервная частота, полная неуверенности. Слабое звено.
«Речи разумного человека, предлагающего вам выбор, — парировал Артемий, его голос звучал удивительно спокойно для его положения. — Вы можете стать героями, сообщив лорду Кассиусу, что я бежал, пока вы героически пытались меня остановить. Или вы можете стать двумя трупами, которые никому ничего не сообщат. Логика, как мне кажется, на стороне первого варианта».
«Я тебя сейчас на куски порву, выродок!» — прорычал Горн и сделал шаг вперёд, вытаскивая меч.
Артемий не отступил. Вместо этого он повернул голову к Беру.
«А ты, юноша? Твоя жизнь только начинается. Она стоит того, чтобы закончиться в этой вонючей дыре из-за прихоти тупоголового громилы? Он первым бросится на меня, а я... я сделаю с ним то же, что сделал с тем, кто лежит у тебя за спиной, и с твоим товарищем на полу. Только на этот раз я не буду церемониться. Останется лишь сухая, потрескавшаяся оболочка. Ты хочешь это видеть?»
Его слова подействовали. Беран побледнел, его глаза метнулись от Горна к неподвижному телу у двери и к корчащемуся Дро.
«Он... он колдун, Горн! — прошептал Беран. — Смотри, что он сделал с Дро! С Каргом! Мы не знаем, на что он способен!»
«Он болен и слаб!» — рявкнул Горн, но в его голосе прозвучала неуверенность. Он тоже видел мёртвого Карга и умирающего Дро. И он не понимал, что происходит.
В этот момент Артемий решил рискнуть. Он не мог позволить себе длительную схватку. Его силы были на исходе. Он снова сосредоточился на «звучании» Горна. Он искал слабое место, болезнь, изъян. И нашёл. Старая травма левого колена. Застарелый артрит, который ныло перед дождём. Не смертельно, но... достаточно.
Он не стал поглощать время, связанное с травмой. Вместо этого он сделал нечто иное. Он резко усилил болевой сигнал, идущий от этого колена в мозг Горна. Не отнимая, а искажая. Как если бы кто-то выкрутил регулятор громкости боли на максимум.
Горн вскрикнул — не яростный рык, а короткий, удивлённый вопль. Его нога подкосилась, и он тяжело рухнул на одно колено, схватившись за него. Лицо его исказилось гримасой настоящей, невыносимой агонии.
«А-а-арх! Колено! Чёрт!»