«Спасибо за всё, лорд, — прошептал он, и его рука незаметно скользнула по резному краю каминной полки. Он нащупал крошечную, почти невидимую впадину. — Я никогда этого не забуду.»
Лорд Каэл смотрел на него, и его старые глаза говорили: «Беги».
В тот же миг Артемий надавил. Раздался тихий щелчок. Часть стены рядом с камином, задрапированная гобеленом, бесшумно отъехала, открывая чёрный провал.
«СТОЙ!» — прорычал Вигор, и его монотонность наконец сменилась яростью.
Но Артемий уже нырнул в темноту. Он услышал за спиной звук обнажаемого меча — это была Сила, блокирующая проход. Её голос прозвучал громко и чётко:
«Лекарь! Вы забыли своё место!»
Дверь захлопнулась. Артемий оказался в полной темноте, в узком, пыльном каменном ходе. Он не видел ничего, но его внутреннее чувство подсказывало ему направление. Он пополз вперёд, в глубь стены, сердце бешено колотясь.
Снаружи донёсся шум борьбы, крики, затем — оглушительный, неестественный грохот, словно от удара огромной силы, и резкий крик Силы, оборвавшийся так же внезапно, как и начался.
Вигор. У лекаря была своя, странная сила. Артемий помолился, чтобы Сила была жива.
Он двигался вслепую, полагаясь на своё резонансное чутьё. Проход был древним, вероятно, построенным ещё во времена основания цитадели. Он вился, как змея, спускаясь и поднимаясь. Воздух был спёртым и пах плесенью.
Внезапно он упёрся в развилку. Два пути. Один вёл вниз, другой — вверх. Он на секунду замер, прислушиваясь. Снизу доносился слабый гул — вероятно, кухни или подсобные помещения. Сверху — тишина.
И тут его «камертон» снова дрогнул. Знакомый, леденящий холод. Пустота. Она приближалась по тому же самому ходу, сзади. Вигор? Или инквизиторы, которых он каким-то образом предупредил? Они шли по его следу с пугающей скоростью.
Он не мог вернуться. Оставаться на месте — значит быть настигнутым. Он рванул наверх, надеясь, что этот путь выведет его в менее охраняемую часть цитадели.
Лестница была крутой и скользкой. Он карабкался в темноте, цепляясь за выступы в камне. Шаги преследователей становились всё отчётливее. Они не кричали, не угрожали. Они просто шли. Это было страшнее любого крика.
Наконец, он упёрся в потолок. Тупик? Нет. Люк. Он нащупал железную задвижку. Она поддалась со скрипом. Он приоткрыл люк и выглянул.
Он был в старой, заброшенной часовне. Той самой, где базировались инквизиторы. Он выбрался прямо перед алтарём.
Часовня была пуста. Факелы догорали, отбрасывая длинные, пляшущие тени. В центре по-прежнему стоял тот самый чёрный ящик.
И тут до него донеслись шаги из потайного хода. Они были уже совсем близко.
Без раздумий, движимый чистым инстинктом самосохранения, он рванул к ящику. Его план, рождённый в отчаянии, теперь казался единственным шансом. Резонансный маяк. Если он сможет его исказить...
Ящик был заперт на массивный замок. У него не было времени его взламывать. Он прижал ладони к дереву, чувствуя исходящую от него волну отвращения, эту активную, враждебную пустоту.
Он закрыл глаза и погрузился в себя. Он отбросил маскировку. Он выпустил свой истинный резонанс на полную мощность, но не как Слушатель, ищущий гармонии, а как Хронофаг, каким он был в начале — голодный, отчаянный, жаждущий силы.
Он не пытался поглотить время ящика — он чувствовал, что это невозможно, это не живая материя. Вместо этого он направил свою волю на сам механизм маяка. Он искал его «ритм», его «песню» — то, что заставляло его излучать этот сигнал, привлекающий аномалии.
И он нашёл его. Глубоко внутри ящика пульсировала крошечная, но невероятно плотная и стабильная вибрация. Она была похожа на кристалл, на алмаз чистого порядка, но порядка, враждебного всему живому. Это был анти-резонанс.
И он ударил.
Он не поглощал. Он не гармонизировал. Он исказил. Он вложил в свой импульс всё, что у него было — всю свою ярость, весь свой страх, всю свою чужеродность этому миру. Он представил, как его собственный, дикий, аномальный резонанс вплетается в идеальную структуру маяка, как вирус впрыскивает свой код в здоровую клетку.
Дерево ящика затрещало. Металлические уголки заскрипели. Изнутри послышался высокий, визжащий звук, болезненный для ушей. Свет, пульсировавший в его глубине, вспыхнул ослепительно-белым, затем затрепетал, замигал, как разбитая лампа, и погас, сменившись на тёмно-багровое свечение.
Артемий отшатнулся, чувствуя, как его силы покидают его. Он рухнул на колени, тяжело дыша. Он не знал, что сделал. Сломал ли он маяк? Или изменил его работу?