Он рухнул на эту импровизированную постель, чувствуя, как последние силы покидают его. Но прежде чем позволить себе провалиться в забытьё, он провёл инвентаризацию. Ключи от казематов — бесполезны, но выбросить жалко. Короткий меч — грубое, но оружие. И... в кармане штанов Элиана он нашел маленький, холодный металлический предмет.
Он достал его. В слабом свете, пробивавшемся сквозь щели в брезенте, он увидел маленький, изящный медальон на тонкой цепочке. Он был сделан из тусклого серебра, с выгравированным символом — стилизованным ухом, из которого исходили волны. Символ Резонанта? Он попытался открыть его, но медальон не поддавался, будто был цельным куском металла.
Он сжал его в кулаке. Это была единственная вещь, связывающая его с прошлой жизнью Элиана. Возможно, ключ. Возможно, просто безделушка.
«Лорд Каэл рен Ардан... — прошептал он в темноту. — Дед. "Доживает последние дни". Интересно... сколько времени осталось у этого старого больного организма? И готов ли он заплатить этим временем тому, кто предложит ему... альтернативу?»
План начал формироваться в его голове, туманный и дерзкий. Он не будет бежать и прятаться. Это путь крысы. Он был хирургом. Он будет оперировать. Вырезать раковую опухоль по имени Кассиус и занять своё место у постели умирающего патриарха. А там... посмотрим.
С этой мыслью, одновременно циничной и полной решимости, Артемий Воронов позволил тьме поглотить себя. Впервые за этот бесконечный день его сон был без сновидений, лишь изредка прерываемым далёким, одиноким воем сторожевых псов где-то на стенах города. Снаружи над ним плыли две чужие луны, освещая путь первому и единственному Хронофагу этого мира.
Рассвет в этом мире был не мгновенным озарением, а медленным, нерешительным выцветанием тьмы. Багровая луна поблёкла первой, словно уставшая от ночного дежурства, её серебристая спутница растворилась в набирающей силу синеве неба. Свет, пробивавшийся сквозь щели в брезенте, был холодным и серым, словно разбавленным водой.
Артемий проснулся от того, что всё тело ломило, будто его переехал каток. Каждая мышца, каждый сустав оглушительно кричали о своём существовании. Голова была тяжёлой, мысли — вязкими. Яд больше не был острой угрозой, но его последствия — глубокое истощение, обезвоживание, голод — навалились всей своей массой. Он был похож на разряженную батарею, которая еле- еле тлеет.
Он несколько минут просто лежал, прислушиваясь к себе и к миру снаружи. Город просыпался. Гул за стенами подвала менялся: ночная тишина сменялась утренним гулом — скрипом повозок, отдалёнными окриками, лязгом где-то поднимаемых металлических жалюзи. Жизнь, кипящая за пределами его укрытия, была полна энергии. Он чувствовал её своим новым, извращённым чувством — тот самый низкочастотный гул тысяч сердец, дыханий, шагов. Это был гигантский, неиссякаемый банк ресурса. И он, лежащий в грязи, был голодным вкладчиком без единой монеты.
Нельзя оставаться здесь. Голод и слабость сделают меня неосторожным. Нужно действовать.
Он заставил себя подняться. Головокружение заставило его схватиться за сырую каменную стену. Он сделал несколько глотков из лужи, собравшейся в углу подвала — вода была отвратительной на вкус, но это была жидкость. Затем он размял онемевшие конечности, его взгляд упал на меч. Оружие. Символ силы. Но в его нынешнем состоянии он был лишь бесполезной железкой, выдающей в нём не солдата, а испуганного мальчишку.
Нужно иначе. Нужен облик.
Он порылся в куче тряпья, пока не нашёл то, что искал — старый, выцветший, пропахший потом и землёй плащ с капюшоном. И ещё — грубый, холщовый мешок. Он снял с себя тонкую рубаху Элиана, вызывающе белую и качественную даже в своём грязном состоянии, и заменил её на найденную здесь же, не менее грязную, но тёмную и неприметную куртку. Плащ накинул сверху, натянул капюшон на голову. Меч завернул в обрывки ткани и сунул в мешок. Теперь он был не беглым аристократом, а одним из многих обитателей дна — бродягой, нищим, вором. Невидимкой.
Перед тем как выйти, он снова взял в руки медальон. В тусклом утреннем свете гравировка казалась ещё загадочнее. Ухо и волны. Слушающий вибрации? Он сжал его в ладони, попытался снова настроиться на тот самый «камертон», но мир откликался лишь смутным, далёким гулом, как больной зуб — тупой, разлитой болью. Его способность была истощена, ему требовалась «подзарядка». Но сейчас, в центре пробуждающегося города, устраивать внезапные смерти было самоубийственно.