Рорк попытался зайти с фланга, но та же невидимая стена отшвырнула его, как щепку. Он упал, потеряв сознание. Остальные бойцы замерли в нерешительности, окружив неподвижных паломников, но не в силах пробить их защиту.
Паломники не атаковали. Они просто стояли, охраняя ящик. Их безмолвие было пугающим.
Артемий понимал. Это была не магическая защита в привычном смысле. Это была зона абсолютного резонансного подавления. Паломники и ящик создавали вокруг себя поле, где любая сложная энергетическая структура — будь то стрела, сталь меча или даже живая воля — распадалась на составляющие, теряя связность и форму. Грубая сила здесь была бесполезна.
«Отступить!» — крикнул он. — «Все назад!»
Сила, с окровавленной рукой, в которой торчал обломок меча, с яростью посмотрела на него, но подчинилась. Бойцы отступили, унося с собой Рорка.
Артемий спустился с холма. Он шёл медленно, его руки были пусты. Он не собирался атаковать. Он шёл, как врач подходит к заразному больному — с предельной осторожностью и полным пониманием риска.
«Архивариус, стой!» — закричала Сила, но он не обратил внимания.
Он сосредоточился. Его собственный резонанс, ослабленный, но всё ещё аномальный, был его единственным инструментом. Он не пытался пробить барьер. Он попытался его… понять. Он послал вперёд тончайший щуп своего сознания, ощупывая структуру поля.
И он нашёл её. Это была не стена. Это была… вибрация. Невероятно высокая, разрушительная частота, заставляющая всё вокруг вибрировать в унисон с распадом. Чтобы пройти, нужно было не пробить её, а изменить собственную частоту. Стать таким же простым, таким же «пустым», как то, что внутри.
Это был безумный риск. Если он ошибётся, его сознание рассыплется, как те стрелы. Он станет ещё одним пустым сосудом.
Но выбора не было.
Он закрыл глаза и начал замедлять свой собственный резонанс. Он отключал слои своего восприятия, своего «я». Он переставал быть Артемием Вороновым, нейрохирургом. Переставал быть хронофагом. Переставал быть Слушателем. Он становился ничем. Простым наблюдателем. Точкой сознания без истории, без эмоций, без воли.
Он сделал шаг вперёд.
И прошёл сквозь барьер.
Не было ни сопротивления, ни толчка. Просто мир снаружи — с его ветром, пылью, запахами и страхом — исчез. Его сменила абсолютная тишина. Не та, что в ущелье, а более локальная, более сконцентрированная. Звук вакуума. Звук того, чего никогда не было и не будет.
Паломники не двигались. Они ощущали его, но не видели в нём угрозы. Для их «восприятия» он был таким же пустым, как они.
Артемий подошёл к ящику. Несущие его паломники замерли, их восковые лица, скрытые в тени капюшонов, были обращены к нему. Он протянул руку и прикоснулся к дереву.
Холод был мгновенным и всепоглощающим. Это был не холод льда, а холод абсолютного нуля, холод конца вселенной. Он прошёл сквозь его кожу, мышцы, кости, пытаясь добраться до самой сути его существа и разорвать её.
Но Артемий был готов. Он не сопротивлялся. Он позволил холоду течь сквозь себя, но его сознание, упрощённое до точки, наблюдало. Он был как сверхпроводник, пропускающий через себя ток, но не нагревающийся. Он изучал паттерн распада, его ритм, его частоту.
И он нашёл то, что искал. Глубоко внутри ящика, в его эпицентре, пульсировал крошечный, но невероятно плотный сгусток — семя Тишины. Чистый образец.
Теперь ему нужно было его извлечь.
Он не мог просто взять его рукой. Физическое прикосновение уничтожило бы его. Ему нужен был резонансный скальпель. И таким скальпелем могло стать только его собственное сознание, направленное с ювелирной точностью.
Он сфокусировался. Всё его существо, вся его воля, сжалась в тончайшую иглу. Он мысленно «воткнул» её в сгусток и попытался отсечь его от ящика, изолировать.
Это было похоже на попытку вырезать раскалённый уголь из костра голыми руками. Боль была нефизической, но оттого не менее реальной. Он чувствовал, как его упрощённое «я» начинает трещать по швам, как его собственная, базовая структура начинает расслаиваться под воздействием чистого распада. Он терял себя. Частицы его памяти, его личности, начинали отрываться и исчезать в никуда.
«Я — хирург…» — это была единственная мысль, которую он удержал. Якорь в бушующем море небытия. «Я должен взять образец…»
С нечеловеческим усилием он «отрезал» микроскопическую частицу сгустка и, обернув её в последние крохи своей собственной, аномальной воли, оттянул назад.