«Ничего не слышно, — прошептал Лир, озираясь. Его юный резонанс, который Артемий учил чувствовать, был сжат в комок тревоги. — Ни птиц, ни насекомых. Ничего.»
«Они не молчат, — так же тихо ответил Артемий. — Их просто не слышно. Звук здесь… поглощается. Или перекрывается.» Он закрыл глаза, пытаясь настроиться. Его собственное восприятие, хоть и уменьшенное, всё ещё было острее, чем у других. Он искал тот самый «голос».
И он нашёл его. Не ушами. Костями. Всей своей сущностью.
Это был не звук. Это была вибрация, исходящая от самой горы. Низкая, мощная, невероятно сложная. Она не была мелодией. Она была… речью. Бесконечным, непрерывным монологом, в котором не было слов, лишь чистые смыслы, эмоции, образы. Это был голос самой планеты. Её память. Её мысль.
И он был повреждён.
Артемий «услышал» в этом голосе трещины. Участки, где мощный поток информации сбивался, зацикливался или искажался, порождая те самые аномалии, о которых говорили легенды. Это было похоже на повреждённый жёсткий диск, пытающийся прочитать информацию с битых секторов.
«Здесь… — он с трудом подобрал слова. — Здесь есть знание. Огромное. Но оно ранено.»
«Ранено?» — Сила смотрела на него, не понимая.
«Реальность здесь… болеет, — объяснил он. — Её фундамент повреждён. Это не работа Вигора. Это старше. Гораздо старше.» Он сделал шаг вперёд, к подножию горы, и положил ладонь на холодный камень.
И тогда «голос» обрёл направленность. Он устремился в него, как река, нашедшая новое русло. В его сознание хлынули обрывки — воспоминания о рождении гор, о первых дождях, о существах, давно исчезнувших с лица земли. И боль. Тихая, постоянная боль от древней раны, нанесённой, когда мир был ещё молод.
Артемий увидел это. Столкновение. Не двух армий, а двух принципов. Двух разных «звучаний» реальности, которые не смогли слиться в гармонию. И след от этого столкновения — шрам, оставшийся на теле мира. Именно здесь, в этой точке, когда-то пытались зародиться иные законы физики, иная магия. Но что-то пошло не так, и процесс застопорился, оставив после себя незаживающую рану и этот безумный, непрерывный монолог.
И в самом центре этого шрама, он почувствовал его. Маленький, тусклый, но неуклонный источник резонанса. Не гармоничный. Не разрушительный. Просто… устойчивый. Как атом в сердцевине материи. Он пытался стабилизировать повреждённый участок, не в силах его исцелить, но и не позволяя ему окончательно разложиться.
«Эталон… — прошептал Артемий, с трудом удерживаясь на ногах под напором чужих воспоминаний. — Он здесь. Не идеальный. Повреждённый. Но живой.»
Он понял, что легенды о Сердце Мира были правдой, но не всей. Это был не могущественный артефакт, а скорее… заплатка. Естественный механизм самовосстановления реальности, возникший на месте древней травмы. И он был именно тем, что нужно Артемию — не абсолютной силой, а точкой устойчивости, якорем.
«Мне нужно до него добраться, — сказал он, отрывая ладонь от камня. Голова кружилась. — Он в самом сердце горы.»
Сила посмотрела на отвесные скалы.
«Как?»
«Не физически, — покачал головой Артемий. — Резонансно. Мне нужно настроиться на него и… скопировать его паттерн. Создать его резонансный слепок.»
Это был следующий шаг в его плане. Он не мог использовать сам источник — он был частью горы. Но он мог создать его мобильную копию. Прототип «вакцины».
Он уселся на землю, скрестив ноги, и погрузился в глубокую медитацию. Он отрешался от всего — от ветра, от страха, от присутствия спутников. Он был лишь сознанием, плывущим в бушующем океане чужой памяти и боли.
Он искал ту самую, ровную, устойчивую ноту в этом хаосе. Он шёл на её зов, как мотылёк на свет.
И нашёл.
Это было подобно нахождению алмаза в груде угля. Среди визжащих диссонансов и разорванных образов сияла крошечная, но совершенная сфера спокойствия. Её резонанс был простым, но невероятно плотным. Он не пытался ничего изменить. Он просто был. Противостоя энтропии самим фактом своего существования.
Артемий начал копировать. Он не поглощал, не впитывал. Он вёл себя как фотограф, снимающий копию драгоценной картины. Он строил в своём сознании сложнейшую резонансную матрицу, вибрация за вибрацией воссоздавая уникальный паттерн источника.
Процесс был изматывающим. Он чувствовал, как его собственная, и без того истощённая сущность, напрягается до предела. Он был губкой, впитывающей чистый, концентрированный порядок, и это было так же болезненно, как впитывать яд. Его разум протестовал, требуя хаоса, случайности, жизни. Но он заставлял его подчиниться.