— Ты не смотри, что мы столько слопали, — миролюбиво заметил Олег, сыто привалившись к стене. — Считай, что нас не четверо, а семеро.
С этими словами он довольно похлопал по круглому животу. Девушка непонимающе округлила глаза, Бертран погрозил коллеге из-за её спины кулаком.
Мартин отхлебнул из чашки, покосился на старика, задремавшего на столешнице, и кивнул Вете на пленника:
— Знаешь его?
Девушка наклонилась, чтобы рассмотреть лицо пьяного, Бертран поднял за волосы его бесчувственную голову. Показавшиеся белки глаз и короста шрама на щеке заставили хозяйку поморщиться.
— Не знаю. На остановке я его толкнула случайно, — неохотно делилась она, стягивая носок, чтобы достать крошку, колющую пятку. — Он часы выронил, а они разбились… И он так орал, так орал. Я хотела осколки собрать, только не получалось почему-то, только все пальцы изрезала…
— Всё ты врёшь, подлая сука. Это ты их разбила, — вдруг глухо донеслось из угла.
Вета вспыхнула. Валентин поднял голову и натолкнулся взглядом на её голую пятку. Девушка уже занесла руку для удара, как вдруг пленник посерьёзнел и грустно улыбнулся:
— Луна взошла, шумит камыш, скажи, принцесса, ты не спишь?
Ладонь застыла на полпути. Лицо девушки вытянулось. В полной тишине шёпот громом прозвучал на тесной кухне:
— Не сплю, мой верный менестрель, рисую лунный акварель…
Валентин впервые смотрел не клоуном, а человеком, потерявшим что-то значимое. Единственно дорогое за всю бездарно прожитую жизнь. Он почти забыл ту осень, когда впервые почувствовал себя живым, потому что стал нужен кому-то.
"Вот почему мне показалось, что я знаю её…"
Глава 7 Лунная флейта
Помнишь ли ты старые добрые
восьмидесятые годы,
Когда всё было таким простым?
Как хочется вновь вернуться туда,
Чтоб всё вновь стало прежним.
Я приобрел билет на Луну
И вскоре улетаю отсюда — на днях,
Да, я купил билет на Луну,
Но лучше бы мне увидеть
Восход солнца в твоих глазах…
"Билет до луны", группа ELO.
(перевод И. Мостицкого)
В начале сентября общага ещё пустовала и одинокие шаги гулко отдавались в длинных пыльных коридорах. Горячую и холодную воду уже дали, на столе дымилась варёная картоха с дешёвыми селёдочными консервами, но этими радостями поделиться было не с кем.
О Гремячем Валентин старался не вспоминать. Дома на полу кухни вечно громоздились чьи-то вусмерть пьяные тела, в ванной блевали, в его комнате характерно скрипели расшатанной кроватью, в зале дрались, в коридоре стоял мат. С каждым годом мать пила всё сильнее, назло всем трём кодировкам. Валентину казалось, что за последние пару лет ненависть к нему только обострилась.
— Весь в папашу, весь! — пьяно орала она, густо сыпля пеплом от дымящейся сигареты. — Если бы не ты, щенок, я бы вся в золоте ход-дила, как цыганка! В кот-теже бы жила, на вилле… Вся бы в белом ходила… У, сучонок, убью!..
В квартире он выдержал неделю. Скатав старую палатку, Валентин поселился на берегу шумной Гремучки, устроился пастухом в местном селе. Котелок и мыло одолжили местные рыбаки. Но лето быстро кончилось, и уже в конце августа стылая земля морозила бока сквозь дырявый брезент. Собрав заработанные деньги, парень вернулся в общагу. Ещё год из положенных пяти и прощай Гремячий — здравствуй захолустная школа и собственная избушка с баней и колодцем. Сельским учителям в виде поощрения предоставлялось жильё в деревне, обычно бревенчатый одинокий дом на окраине.
Тёплыми ночами, когда тыква-луна зрела на влажной небесной бахче, а ветер приносил с пруда запахи рыбы, Валентин сидел на подоконнике, свесив ноги, и курил. За спиной молчала тёмная комната, в которую не хотелось возвращаться. А впереди мохнатые мотыльки щекотали скулы, летя на свет дешёвой сигареты, в камышах хрипло перекликались сонные лягушки, где-то в траве цвиркали редкие сверчки.
Однажды сверху послышался шум, и Валентин высунулся по пояс на свой страх и риск. Этажом выше болтались две пятки. Судя по изящному изгибу и размеру, их владелицей была девушка. Четвёртый всегда занимали художники и "инязовцы", третий — физики и математики.
"Кто она? Хиппи в беретике или пафосная курица с акцентом?"
— Луна взошла, шумит камыш, скажи, принцесса, ты не спишь? — выкрикнул он в ночь.
Сверху послышалась возня, звук разбитого стекла, ругань, и пятки исчезли.
Иветта молча смотрела в кухонный пол. Вспоминала.
"Это было давно, так давно…"
Июль она прожила у подруги, но в августе та уезжала в Крым, поэтому пришлось вернуться домой. Тот месяц был сущим адом: с утра отец казался благодушным, но после обеда напивался в дым, выволакивал её за волосы в зал и пинал, пинал, пинал. В казарме его не ждали, выделив по случаю смерти жены внеплановый отпуск. Иным вечером Вете удавалось сбегать и болтаться по городу, сверкая незамазанными синяками и жадно вдыхая у булочных аромат свежей выпечки, на которую не было денег. Ночью она старалась отсиживаться в комнате, особенно после того, как её пытались затолкать в проезжающий автомобиль, и вырваться получилось лишь чудом. Постепенно Вета уяснила, что если ударам не сопротивляться, боль и кровоподтёки проходят быстрее. Но дождаться начала учебного года она не смогла: побросала в спортивную сумку тёплые вещи и прыгнула в старый "ПАЗик", что шёл до железнодорожной станции.