Девушка с ужасом обернулась по сторонам: адская машина была полна пассажиров, отдалённо напоминающих детей: маленькие, бледные, с чёрными губами и мёртвым, безразличным взглядом. Все они сидели неподвижно и апатично смотрели в одну точку, покачиваясь лишь на редких ухабах.
И вдруг ей почудилось, будто кресло под ней шевельнулось. Вне себя от ужаса, Иветта перевела взгляд на тёплое кожаное покрытие и слегка коснулась его кончиками пальцев.
"Оно дышит! Господибоже, оно, мать его, дышит!"
Ей стало дурно, и, если бы не шампанское, из горла вырвался бы истеричный вопль. Сейчас же сил хватило лишь прошептать:
— Бертран… Автобус… он живой…
— Сиди, — процедил кардинал, положив широкую ладонь ей на колено.
— Куда… куда мы едем? — еле выдавила девушка.
— На тот свет.
Глава 16 По ту сторону. Так держать, Бертран, так держать
Постигай порядок…
Постигай порядок -
Кто Святой отец…
Кто ни разу не жилец…
Кто разорвал кольцо…
Кто упал под колесо…
В аккурат всё сбудется…
Всё позабудется…
Всё образуется…
Вода играет…
Воск плывёт,
Дитя умирает,
Старичок поёт:
Сядь на лесенку,
Послушай песенку,
Сухого колодца,
Виноватого уродца…
Ниже кладбища…
Выше солнышка…
Ниже кладбища…
Выше солнышка
прыг — под землю!!
Скок — на облако!!
Прыг — под землю!!
Скок — на облако!!
Е. Летов, "Прыг-скок"
Чем дальше, чем больше в Автобусе пахло страхом и безнадёгой. Бертран вспомнил, как когда-то Он приезжал и за ним. Только тогда это был Чёрный Экипаж: гармошка крыши натянута на коляску, и там, внутри, настолько темно, что по спине пробежал нехороший холодок. Четвёрка вороных стояла смирно и не дышала, не цокала по мостовой, не всхрапывала и не мела бока хвостами. А на кСзлах никого не было.
Дверца призывно открылась, и прямо к деревянным башмакам мальчика, на камни брусчатки, разложились ступеньки лестницы. От страха он выронил яблоко, только что украденное с лотка, и убежал, грохоча подошвами по мостовой.
"Но, видно, от Судьбы не уйдёшь…"
Бертран смотрел на полупрозрачные детские лица и вспоминал себя в этом возрасте. Тогда он страстно мечтал узнать, какими были его родители. Мать представлялась красивой, улыбчивой и золотоволосой, отец — умным и решительным, с сильными руками и добрым советом. Сколько носов пришлось разбить приютским мальчишкам, доказывая кулаками, что его мать не портовая шлюха, а отец — не спившийся сутенёр. Он помнил их всех: Кривого Анри, Гнилого Пьера, Матье Прыща. Они любили подкрасться сзади, набросить на шею пояс и душить, а пока ты отчаянно пытался высвободиться, радостно пинали тощие бока. Помнил жестокосердую Мари в бородавках, надзирательницу, что обожала запирать детей в кладовке. Сколько ночей пришлось простоять в той тёмной и узкой, как гроб, темнице, наедине с крысами…
Единственным, кто подходил под выдуманное описание отца, был Макджи. Как впоследствии узнал Бертран, в кардиналы избирали лишь за высокие заслуги в духовном служении и только по достижении тридцати лет: Али спас от наркомании несколько сотен семей, Михал вывел из подземелья общину, обманутую лжепроповедником, Чан раздавал деревенским беднякам вещи. До Посвящения будущие братья мерили недоверчивыми взглядами в обеденной зале, старательно обходили его стол, подсмеивались на тяжёлых тренировках, ставили запрещённые блоки и подножки, — никто не понимал, как такой молодой и глупый дьякон может встать вровень с ними, великими Хранителями, прожившими не одну сотню лет. Больше других усердствовал Марк. Он нападал смело, с улыбкой, совсем как Кривой Анри, зная, что новичок не сумеет уйти от сложных приёмов. Но хуже всего ранили его шутки: он потешался над седой шевелюрой, над крошкой Жаннеттой, над неуклюжей манерой боя. Лишь Сатурн знает, как сильно хотелось разбить его круглые очки.
Один Макджи верил в него с самого начала: ему не раз приходилось вступаться и разнимать их с Марком, канадец упорно не замечал шёпотков за спиной, до седьмого пота повторял с Бертраном сложные упражнения и приёмы, учил абстрагироваться от условностей человеческого мозга и медитировать, вслушиваясь в звуки Вселенной. Мало того, белобрысый канадец радовался каждому успеху ученика, улыбался, клал ему на плечо сухую ладонь и повторял: