— Не слушаешься, так раскаешься. Прочь с дороги! Говорю, что шутить не люблю!
Поединок, по мне, был неравный: большая, хотя и не особенно злобная, собака и малый зверек, олицетворенная досада и злость!
Однако собака никак не могла выбрать удобного мгновения, чтобы сцапать свою жертву, так как, несмотря на свои ловкие прыжки около ощетинившегося зверька, она всегда встречала его разъяренную мордочку и ляскающие острые зубы.
— Эдакий шустрый негодяй! — подлаивала собака, накидываясь на противника.
— Скверная тварь! — цыкал на нее не смущающийся малыш, злобно раздувая вновь свои объемистые щеки.
Так продолжалось несколько секунд, как вдруг, воспользовавшись неловким движением врага, зверек подскочил чуть не на двойную высоту своего роста и вцепился собаке в морду. Собака пронзительно завизжала и начала бешено стряхивать неожиданную ношу. Но зверек плотно пристал к ее морде, повиснув на своих зубах у самого нежного кончика носа собаки, который тотчас же окрасился кровью.
— Отстань, каналья! — визжала собака. — Брось, говорят тебе! — но вдруг, переменив тон, она заметалась на месте и заорала благим матом:
— Помогите, помогите! Этот проклятый зверь терзает меня.
На голос собаки прибежало несколько мальчишек, которые, увидев дело, сразу приняли сторону собаки и палками принялись отбивать вцепившегося зверька с носа собаки. Но зубы храбреца так плотно сомкнулись в мягком теле морды, что, казалось, она и маленький зверь были два сросшиеся тела.
Я была свидетельницей ужасного дела. Учащенные удары палок избили до смерти храброго зверька, но не оторвали его от схваченной им морды собаки. Я видела, как вскоре один из мальчишек сел на собаку, пронзительно визжавшую и рвавшуюся, а другой с помощью прута разжимал зубы вцепившегося зверька. Сделав это, он отбросил его в сторону. Зверек плюхнулся наземь и остался недвижим: он был заколочен насмерть!
Собака тотчас убежала, а мальчишки, схватив убитого, с криками торжества тоже помчались обратно!
Я не разделяла их торжества, и чувство глубокого уважения и жалости к храброму зверьку невольно наполнило все мое существо. Подбежав к месту поединка, окрашенному каплями собачьей крови, я увидела две кучки хлебных зерен, выплюнутых бурым зверьком перед поединком: он, подобно желтой земляной белке (суслику), нес в свою, вероятно, тоже подземную кладовую провиант для запаса. Позже я, конечно, узнала и название зверька. То был хомяк.
Присутствие собаки и ее защитников, босоногих ребятишек, не обещало для меня ничего хорошего, и я, не медля ни минуты, повернула обратно к речке.
Приходилось волей-неволей расставаться со стариком и вновь начать одинокую жизнь в этих ровных неприятных местах, лишенных хороших надежных убежищ для домовой крысы. Но другого выхода не было.
Началось новое скитанье. Несколько дней и ночей тревожно и беспокойно провела я здесь, прячась то в густоте бурьяна, то в старых норках степных зверьков, уже заведомо покинутых, то под обрывами речного берега. Голодать я не голодала, так как в окрестностях валялось много тощих, наполовину осыпавшихся, но все же зернистых хлебных колосьев, служивших пищей другим зверькам, а также грачам и голубям, частенько прилетавшим сюда. Зато я очень страдала от отсутствия хорошо защищенных уголков. Я пробовала рыть норы сама, и это мне удавалось, но на такое занятие уходило много времени, да притом я никак не могла ужиться на одном месте.
Я пугалась всего: и высоко паривших хищных птиц, и страшных ночных пернатых разбойников — луней, и желтых белок, в которых видела справедливых мстителей за товарища, и бурых, никого не боящихся храбрецов-хомяков, и даже одного удивительного существа, похожего на зайца, но величиной, не превышавшей крысы… Последнее уже было совершенно напрасно, так как такими зверьками были безобиднейшие грызуны, тушканчики, обладавшие против врагов одним только средством и то только спасательным: длинными тоненькими и упругими, как пружины, задними ножками, уносившими их от неприятелей. Однако, разбираясь в своей жизни теперь, я убеждаюсь, что именно эта жизнь в мало приятной для крысы местности закалила мой характер и, незаметно для меня укрепила во мне уменье ладить с невзгодами и приспособляться к чуждым моей крысиной жизни условиям.
Хотя шалаш и кучи, скоро, правда, куда-то исчезнувшие, я видела еще несколько дней, пока жила поблизости, но к ним я не приближалась. Мало-помалу я совсем перестала печалиться разлукой с добрым стариком.
Долго ли помнил этот, милый мне друг, меня, ручного «крыса» Хрупа, добродушно слушавшего с редким вниманием его длинную старческую болтовню!..