Я кивнула. Гнев превратился в холодную решимость. Я надела броню. Клэр была голосом. Теперь — мы. Мы стали громче. Мы вернулись в мастерскую, где нас ждали диктофон Джоанны, фотографии Стоуна и "Красная Папка". Я сжала диктофон, как будто держала сердце Джоанны. Охота продолжалась. Мы больше не были добычей. Мы были теми, кто тянет леску. Мы были светом, и Кравен знал — его мир трещит по швам.
Глава 20. Часть 1 - Связи крови.
ДЭВИД.
Дорога к дому миссис Ли вилась через старый район, где дома жались друг к другу, словно боялись рухнуть под тяжестью времени. Улицы, узкие и потрескавшиеся, тонули в тени, а фонари мигали, как будто город давно забыл это место, оставив его гнить. Я ехал один, оставив Эвелин в мастерской разбирать фотографии из тайника Стоуна. Её силуэт, склонившийся над столом в тусклом свете лампы, всё ещё стоял перед глазами, как напоминание, что она ждёт моего звонка, если что-то пойдёт не так. Пистолет в кобуре под курткой холодил кожу, тяжёлый, как вина, которую я нёс с тех пор, как нашёл свой жетон в сейфе Джоанны. Город смотрел на меня тёмными окнами, и я чувствовал его дыхание — Кравен или Карлсон, возможно, уже знали, куда я направляюсь.
Дом миссис Ли был маленьким, одноэтажным, с облупившейся голубой краской, осыпающейся, как сухие лепестки. Сад зарос сорняками, но увядшие розы цеплялись за жизнь, их шипы блестели в свете фонаря, как ножи, готовые защищать. Крыльцо скрипело под ботинками, и я постучал в дверь, звук глухой, словно дом поглощал его, храня тайны. Тишина, повисшая в ответ, была тяжёлой, как сгустившийся воздух скорби. Я почти повернулся, чтобы уйти, думая, что миссис Ли покинула это место, но дверь скрипнула, медленно, как старая рана, и передо мной появилась пожилая женщина — хрупкая, с седыми волосами в тугом пучке и глазами, полными боли, не угасшей даже спустя годы. Её лицо, изрезанное морщинами, было картой утрат, но в осанке чувствовалась сталь, словно она отказывалась ломаться.
— Дэвид Мур? — спросила она, голос слабый, но настороженный, как будто ждала, что я принесу новые беды, как вестник, которого боятся видеть.
— Да, мэм, — ответил я, стараясь говорить мягко, чтобы не спугнуть её, но голос был хриплым, словно я вдохнул пыль архивов. — Я пришёл поговорить о Джоанне.
Глава 20. Часть 2.
Она посмотрела долгим взглядом, её тёмные глаза, так похожие на глаза Джоанны, искали во мне правду, ложь, вину. Я чувствовал, как её взгляд проникает глубже, чем хотел, словно она видела все мои провалы — моменты, когда я не успел, не защитил, не остановил. Затем она отступила, открывая дверь шире, и жестом пригласила войти. Её рука дрожала, но была твёрдой, как будто привыкла держать себя в узде.
Внутри дом был тёплым, но пропитанным скорбью, словно стены впитали слёзы и молчание. Запах лаванды, слабый и сладкий, смешивался с пылью, осевшей на старой мебели, покрытой выцветшими тканями. Деревянные полы скрипели под шагами, каждый звук эхом отдавался, напоминая о пустоте, оставленной Джоанной и Беном.
На стенах висели фотографии в простых рамках, стёкла покрыты тонкой пылью, но лица были живыми, словно время не могло их стереть. Джоанна в детстве, с косичками и мороженым, улыбка яркая, как солнце. Джоанна на выпускном, в синем платье, с мечтами в глазах. Джоанна с Беном, их руки переплетены, смех запечатлён в недолговечном моменте. Но одна фотография притянула взгляд: молодая Джоанна, улыбающаяся, с маленькой девочкой на руках, чьи тёмные глаза были её зеркалом, полные той же искры, той же силы.
Миссис Ли заметила мой взгляд и подошла к стене, пальцы коснулись рамки с нежностью, резанувшей меня по сердцу. Движение было медленным, ритуальным, словно она каждый день приходила к этой фотографии, напоминая себе, что потеряла — и что осталось.
— Она всё знала, — сказала она, голос дрожал, но был полон силы, как молитва, повторяемая годами. — Даже ребёнком. Джоанна не могла молчать, видя несправедливость. Ей грозили, запугивали, но она продолжала. Я умоляла её уехать, оставить всё, спасти Стеллу... — Она замолчала, глаза наполнились слезами, но она сжала губы, не давая им пролиться. — Она улыбнулась. И осталась.
Вина, которую я нёс семь лет, сжала грудь, как петля. Я знал Джоанну такой — упрямой, храброй, готовой сражаться, даже если это стоило жизни. Я вспомнил её в комнате для допросов, напряжённые плечи, голос, полный огня, когда она говорила о коррупции, о системе, пожирающей город. Я не защитил её тогда, поверив Кравену, его словам, что она ненадёжный источник. Теперь, перед её матерью, перед фотографией её дочери, вина жгла, как раскалённый металл в венах. Я вспомнил Стеллу в приюте, её сухие глаза, твёрдую руку, передающую тетрадь, её слова, резавшие, как нож: «Запоздалые.» Она была там, в холодных стенах, спрятанная Джоанной, и теперь её жизнь зависела от нас.