С этого дня их извращенная реальность обрела новые грани. Теперь она приобрела некие элементы нормальности. Они оба обсуждали, какое блюдо им хотелось бы съесть, иногда даже вместе готовили, переговаривались друг с другом за обедом и делились впечатлениями от того, что у них получилось приготовить. Постепенно Рита выпросила у своего тюремщика право на маленькие развлечения, и после обеда они теперь смотрели какую-нибудь передачу по телевизору. Вечерами они так же вместе ели на кухне, а потом часто играли в карты. Он очень любил карты, и научил ее покеру и преферансу. Так как их было всего двое, каждый из них играл за двух игроков, откладывая слева от себя дополнительный набор карт. Временами Рита забывалась и настолько погружалась в игру, что на какое-то время утрачивала представление о том, где и с кем она находится. Когда она впервые выиграла у него партию, то так искренне обрадовалась, словно выигрыш может быть настоящим. Со временем она стала выигрывать чаще, но когда ей стало ясно, что он поддавался всякий раз, когда победа оставалась за ней, интерес к игре пропал. Но ей по-прежнему хотелось иметь возможность хотя бы на короткое время забывать о своем вынужденном заключении. И тогда в их совместной жизни появилась игра в «нормальных», так про себя она называла ту иллюзию, что оба они искусственно создали под крышей этого дома. Оказавшись вынужденно привязанными друг к другу, они с охотой подпитывали эту иллюзию. Она, как примерная жена или заботливая сестра, следила за хозяйством, выбирала меню с утра, вычисляла, сколько продуктов им потребуется на неделю, если они будут есть то-то и то-то. Она отбраковывала грязную, несвежую одежду и раскладывала по пакетам то, что следовало отнести в прачечную. Писала длинные списки необходимой бытовой химии и прочего, что могло понадобиться по хозяйству. В свою очередь, Сальвадор точно следовал ее предписаниям и привозил из города все, что она просила. Если требовалась мужская работа, он охотно ее исполнял. Когда кровать, на которой спала Рита, сломалась, он провел несколько часов в комнате, орудуя пилой и молотком, предварительно заперев девушку в подвале, разумеется. Иногда из-за частых гроз в доме отключалось электричество, и он всякий раз, вооружившись фонариком, отправлялся в технический подвал, чтобы подключить бензиновый генератор, который он купил по ее просьбе, так как Рита боялась темноты. Когда Рита задумала совершить небольшую перестановку в комнате, где теперь ей было разрешено жить, Сальвадор покорно передвигал с места на место комод, кровать, шкаф и свое кресло. В такие моменты между ними царила молчаливая гармония. Оба они черпали в этом симулировании нормальной жизни необходимое удовлетворение своих потребностей. Рита на какое-то время обретала свободу, ей частично вернули право выбора, и она с удовольствием им пользовалась. И еще ей нравилось его подчинять. Пусть не по-настоящему, пусть в игре, но она держала в руках кнопку, нажав на которую могла заставить его выполнить то или иное ее поручение. Сальвадор в свою очередь бессознательно искупал свою вину перед ней. Не то чтобы он горел желанием ублажать ее просьбы, нет. Но помимо собственной воли он ощущал некое чувство ответственности за нее. Она во всем зависела от него, и ему это чрезвычайно нравилось. Никогда, ни на один миг он не забывал о том, что удерживал ее в плену, хотя эта новая модель их совместного сосуществования медленно стирала границы, проведенные ранее между ними. В отличие от него, Рита предпочитала забыть о прошлом. Через пару недель нового режима она настолько адаптировалась к нему, что не всякий раз отдавала себе отчет в том, что единственный ее собеседник – преступник, и даже позволяла теперь себе смеяться над его редкими шутками.
Иногда на нее все же накатывало желание поставить его в неудобное положение, тем самым лишний раз заставив его испытать чувство вины и долга перед ней. Когда он уезжал и спрашивал, что нужно купить, она писала длинные списки того, что ей необходимо. Это были типично женские товары, в которых мужчины не разбирались, как например крем с spf от 30, воскоплав и сменные картриджи к нему, жидкость для снятия лака без ацетона и апогей – тампоны с шелковистым покрытием, на три капельки. Когда он уточнял, все ли из этого ей действительно необходимо, она многозначительно говорила: «Все». Тем самым словно говоря ему: «Освободи меня, и больше не будешь краснеть в магазине». Иногда она напрямую заявляла:
- А как ты хотел? Я ведь женщина.
Или упрекала:
- Еще и этого хочешь меня лишить?
Их ежедневная жизнь была однообразной и не давала девушке полноценного чувства свободы и безопасности, но все же это было намного лучше сырого холодного подвала. К тому же иллюзия нормальности постепенно втянула ее в этот образ жизни, который она была вынуждена принять.