— Вообще-то мне нравятся эти игры.
— Я не шучу, Кинан. Если мы собираемся и дальше работать вместе, ты должен быть искренним со мной.
— Серьезно? — спросил он, и в его голосе ей почудились нотки вызова. — Ты именно этого хочешь?
— Да. Мы не сможем работать вместе, если мне постоянно придется догадываться о том, что творится в твоей голове.
— Раз ты так уверена… — Голос его был нарочито серьезен, но в то же время казалось, что он подтрунивает над ней. — А ты уверена, Эйслинн? Ты действительно хочешь, чтобы я был полностью честен с тобой?
Ей казалось, что она шагает прямиком в львиную пасть, но отступать, учитывая ее желание быть с ним на равных, было бы неправильным решением. Эйслинн заставила себя заглянуть в его глаза и ответила:
— Да.
Кинан чуть отодвинулся и глотнул воды, не отводя от нее взгляда.
— Ладно. Тебе больше не придется догадываться, о чем я думаю… Прямо сейчас я думаю, что мы так погрязли в делах Двора, в проблемах с Донией и Ниаллом, с этими твоими школьными занятиями… Со всем этим легко забыть, что все, что я сейчас имею, не было бы моим без тебя. Однако я никак не могу забыть о том, что по-прежнему хочу большего.
Эйслинн вспыхнула.
— Я не это имела в виду.
— Выходит, теперь ты собираешься играть в словесные игры? — В его голосе снова прозвучал вызов, и на этот раз она не сомневалась, что расслышала правильно. — Ты будешь решать, когда моя честность удобна, а когда нет?
— Нет, но…
— Ты сказала, что хочешь знать, о чем я думаю. Никаких условий не было. Никаких словесных игр, Эйслинн. Решать тебе. — Он поставил на столик стакан и подождал несколько секунд. — Неужели ты из тех, у кого семь пятниц на неделе? Так что же? Ты предпочтешь, чтобы у нас были секреты друг от друга, или как?
Эйслинн почувствовала, как в ней поднимается страх. Не за собственную безопасность, а потому, что дружба, которую они так старались построить, рушится у нее на глазах.
Она не отвечала, поэтому Кинан продолжил:
— Я думаю, что никто не смог бы так легко справиться с тем, с чем справилась ты. Даже с тем, чтобы привыкнуть быть фейри. Ни одна из Летних девушек не освоилась так быстро. Ты же не впадала в тоску, не злилась, не цеплялась за меня.
— Я знала о существовании фейри, — возразила Эйслинн, — а они нет.
С каждым его словом она ненавидела неспособность фейри лгать все больше и больше. Было бы намного легче, если бы она могла солгать, отрицая, каким безболезненным было ее превращение в фейри. Было бы легче, если бы она могла сказать, что привыкла к новой жизни не так быстро, если бы могла сказать, что страдала.
Потому что тогда он не поступал бы так со мной.
Он дал ей свободу, дал время. Он был ее другом и никогда не заходил дальше установленных ею границ.
Бежать. Бежать сейчас же.
Но она не сдвинулась с места.
Кинан приблизился, вторгаясь в ее личное пространство.
— Ты знаешь, что в этом есть кое-что еще. А я теперь знаю, что все было правильно. Правильным было то, что я так долго не мог найти свою королеву. Ты стоила того, чтобы ждать, и всего того, что я пережил, даже не зная, что мне это по силам.
Он погладил Эйслинн по волосам, и солнечный свет заструился по ее коже.
— Если бы ты была моей королевой по-настоящему, наш Двор был бы намного сильнее. Если бы стала моей, не отвлекаясь на смертных, мы были бы в большей безопасности. Мы были бы сильнее, если бы по-настоящему были вместе. Лето — время тепла, радости и удовольствий. Когда я с тобой, мне хочется забыть обо всем на свете. Я люблю Донию и всегда буду любить, но когда ты рядом… — Он заставил себя замолчать.
Эйслинн знала, чего он недоговорил. Чувствовала, что в этом и есть истина, но не собиралась полностью поддаваться природе своего Двора. Неужели он знал, что все так и будет? Знал, что ее отношение к их совместному правлению как к работе, а не как к близости между ними ограничит возможности их Двора? Почему-то ей не хотелось знать ответы на эти вопросы.
— Двор сильнее, чем был когда-либо за всю твою жизнь, — тихо сказала она.
— Так и есть. И я благодарен тебе за все, что ты дала нашему Двору. А всего остального я буду ждать столько, сколько потребуется. Вот о чем я думаю. Вероятно, следовало бы думать о целом списке дел, которые нам предстоит сделать, но, — он наклонился к ней, пристально глядя в ее глаза, — все, о чем я могу думать прямо сейчас, — это о том, что ты здесь, со мной, где и должна быть. Я люблю Донию, но своих людей я тоже люблю. Я могу любить тебя, как нам с тобой и было предназначено, Эйслинн. Если ты позволишь мне, я смогу любить тебя так сильно, что мы оба забудем обо всем, кроме нас с тобой.