Пока Дония смотрела на Войну сквозь тусклые окна, аморальная, одержимая лишь одной мыслью фейри стояла с закрытыми глазами и улыбалась.
За спиной у Донии Эван тихо постучал в дверь.
— Дония?
Он вошел, наполняя пыльную комнату присущим ему запахом леса.
— А, ты уже знаешь, что она здесь.
Когда Эван подошел и встал у нее за спиной, Дония отвернулась от окна.
— Что ей нужно от нас?
Эвана передернуло.
— Ничего такого, что нам бы хотелось ей дать.
Дония подумала, что принимать Бананак в присутствии своих фейри, и даже начальника стражи, не слишком мудрое решение. Война одолеет любого стража — хоть целый отряд — без особых усилий. Лучше не искушать ее. Лучше вообще избегать с ней контакта, но сегодня это невозможно.
— Я приму ее наедине, — произнесла Дония.
Эван поклонился и вышел, пока Бананак поднималась по ступеням.
Войдя в комнату, фейри-ворон уселась в центре ковра. Она сидела, скрестив ноги, словно у костра, одетая в перепачканные кровью лохмотья, источая запах золы и смерти, и вдруг похлопала по полу рядом с собой.
— Подойди.
Дония внимательно посмотрела на безумную фейри. Сейчас Бананак могла казаться дружелюбной, но Война не станет приглашать без причины.
— У меня нет к тебе дел.
— Тогда мне сказать, какое дело у меня к тебе? — Жестом руки Бананак обвела комнату, и в тишине владений Донии раздались крики. Голоса фейри и смертных сплелись в пронзительный вопль, от которого у Донии слезы навернулись на глаза. Призрачные лица появлялись и мерцали. Растоптанные ногами фейри истекающие кровью тела сменялись уродливыми конечностями, тянущимися к окнам. Эти образы вытеснялись калейдоскопом из сцен битв на полях, где траву пятнала кровь, и где горели дома. Сквозь эти образы проглядывали видения смертных, пораженных чумой и умирающих от голода.
— Перед нами открываются прекрасные возможности, — вздохнула Бананак, глядя в пустые углы комнаты, где ее видения почти обрели плоть. — Если ты будешь на моей стороне, столько всего может скоро свершиться.
Обагренная кровью трава исчезла, когда появилось новое видение: Кинан, распростертый под бледным образом Донии. Они лежали на голом полу, где когда-то занимались любовью. Дония увидела себя в объятиях Кинана. Видение было ненастоящим, но на мгновение она все же усомнилась в этом.
Тело Кинана было обморожено; ее — покрыто ожогами.
Она говорила с ним, произносила слова, которые когда-то повторяла ему вновь и вновь, слова, которые поклялась никогда не говорить ему впредь.
— Я люблю тебя.
И он в ответ выдохнул имя, но не ее:
— Эйслинн.
Дония поднялась.
— Я не могу так, Кинан, — прошептала она. По комнате пронесся снежный вихрь.
Он последовал за ней, снова умоляя о прощении.
— Дон… я не хотел… Прости…
Ее призрачная копия погрузила руки в живот Кинана, нанося ему рану.
Вспыхнувший свет на мгновение ослепил ее, несмотря на то, что это была иллюзия.
— Ты как Бейра, — вздохнула Бананак. — Так же неукротима, так же готова дать мне мой хаос.
Дония не могла пошевелиться. Она сидела, уставившись на мерцающее видение самой себя с руками, покрытыми кровью Кинана.
— Я беспокоилась, боялась, что ты другая. — Слова Бананак лились, как тихая песня. — Бейре потребовалось гораздо больше времени, чтобы решиться нанести удар предыдущему Летнему Королю. Тебе нет.
Дония с окровавленными руками стояла над Кинаном, глядя, как он истекает кровью. В его глазах была ярость.