— И я не буду совать нос в твой Двор. Обещаю. Твой Двор — твои правила. Никакого вмешательства и манипуляций. — Он улыбнулся, глядя на выражение ее лица. — Я ведь слушал, Дон. Я извинюсь перед Эваном, буду следовать твоим правилам, а ты перестанешь причинять вред членам моего Двора?
— Пока да, — улыбнулась она.
— Согласен, — прошептал он почти в губы Донии. — Пока.
— Даже если ты будешь моим, даже если Эйслинн не будет стоять между нами, я все равно хочу, чтобы ты понял — я не твоя вещь. Ты не можешь пытаться влиять на мой Двор. — Ей надо было прояснить этот вопрос. Проблемой являлись не только отношения Кинана с его королевой. Перед ним вставали две трудности.
— Я любил тебя, когда ты была смертной. Любил, кода ты стала Зимней Девушкой, существовавшей, чтобы противостоять мне, и плетущей небылицы о том, как это ужасно — доверять мне. — Между словами он покрывал поцелуями ее шею и ключицы. — Сейчас я здесь не потому, что ты Зимняя Королева, а вопреки этому. Я буду стараться. А когда не смогу…
— Я не проявлю милосердия лишь потому, что люблю тебя. — Она говорила всерьез и была благодарна за то, что фейри не могут лгать, ибо впервые за очень долгое время они были полностью честны друг с другом. — Но я попытаюсь сделать так, чтобы мое разбитое сердце не пожелало мести, когда не станет Сета, и ты…
Кинан заглушил ее слова поцелуем.
— Мы можем сейчас не говорить о том, как закончатся наши отношения? Сегодня мы в самом начале пути. Я твой. Весь твой. Я не стану пытаться вмешиваться в дела твоего Двора. Теперь ты можешь меня поцеловать?
— Могу, — улыбнулась Дония.
Этот поцелуй не был похож на остальные. Они не пытались поглотить друг друга или утешить; поцелуй не отдавал горечью. Он был неторопливый и осторожный. И закончился чересчур быстро.
Кинан прислонился к дереву и поглядел на Донию с такой любовью, о какой она всегда мечтала.
— Через несколько месяцев я смогу провести в твоих объятиях несколько дней, но сейчас… — он осторожно отступил, — мой самоконтроль на пределе… признаю. Видишь? У нас получится. Мы можем быть вместе.
— На Солнцестояние, — Дония осыпала их обоих коротким снегопадом, — тебе не придется отступать.
— Солнцестояние еще не скоро. — Кинан приблизился и поцелуями убрал снежинки с ее губ, а затем ушел.
Глупец, — улыбнулась про себя Дония. Но он мой глупец. Пока что. Рано или поздно Эйслинн завладеет им — в этом Дония была почти уверена. Когда не станет Сета, ей, Донии, придется отпустить Кинана. Может быть, это означает, что придется уехать из Хантсдейла на несколько десятков лет, но до того у нее оставались причины надеяться.
Возможно, видения Бананак, касающиеся войны, были ошибочными. Им с Кинаном просто нужно было двигаться дальше. Видения Войны, как и пресловутое ясновидение Сорчи, не были однозначными, а зависели от обстоятельств.
И эти обстоятельства только что изменились.
Глава 17
Эйслинн проснулась к полудню совершенно одна в комнате Кинана. Ее одежда была сложена на оттоманке, которую кто-то придвинул к постели. На прикроватном столике стоял поднос с завтраком. Однако, до того как одеться и поесть, Эйслинн позвонила Сету. Дважды, но он не взял трубку.
Она набрала номер Кинана.
— Как ты? — были его первые слова, а голос звучал спокойно и дружелюбно, словно ничего и не произошло.
Эйслинн с облегчением вздохнула.
— Лучше. Мне лучше.
— Рядом с кроватью оставили завтрак, — осторожно проговорил Кинан. — Я приказал менять подносы каждые полчаса, чтобы еда не остыла.
— Я сама могу подогреть. Солнечным светом, забыл? — Эйслинн испытывала облегчение от того, что они могли поговорить, что между ними не было неловкости. — Где ты?
— В садах за городом. Здесь так красиво. Теперь они цветут.
— Так ты там потому, что…
— Просто хотел уделить им немного внимания. Проверить, как тут. — Его голос излучал потоки тепла. Такое доводилось услышать нечасто.
Эйслинн понимала всю глубину радости, которую испытывал Кинан, видя, как благоденствует земля, но разделяла эту радость в меньшей степени. Она знала почти два десятка лет жестокого мороза; знала, как он свирепствовал веками, и чувствовала вину за то, что не могла положить ему конец. Эта правда оказалась для нее откровением.
— Ты ходишь туда, пока я в школе, да?