Она ответила через час, скопировав в адресаты его куратора:
«Уважаемый Алекс, вопросы по курсовой работе прошу направлять вашему научному руководителю, доценту Карелиной И.П., в соответствии с регламентом. Копия письма — куратору вашей группы для сведения. С уважением, Вернер Х.»*
Это было жестоко. Преднамеренно жестоко. Она отправляла его в лапы к самой Карелиной. Но это был ясный, недвусмысленный сигнал: дистанция установлена. Все мосты сожжены.
Встретив его случайно у кофейного автомата (она стала пить кофе только там, где были люди), она просто кивнула, как абсолютно незнакомому коллеге, налила себе стакан воды и ушла, не сказав ни слова.
Она замкнулась в своей скорлупе полностью. Её жизнь свелась к трем пунктам: дом (стерильная тишина, где виниловая пластинка лежала в шкафу, завёрнутая в ту самую крафтовую бумагу), колледж (безупречная работа, никаких отклонений от маршрута) и редкие встречи с двумя подругами, не связанными с работой, где она отчаянно изображала «всё хорошо».
Но скорлупа была прозрачной изнутри. Она видела его. Видела, как он с каждым днем замыкался в себе ещё больше. Как его некогда проницательный, жаждущий диалога взгляд, теперь тупо упирался в стол. Как он перестал задавать вопросы даже другим преподавателям. Как он просто присутствовал, превратившись в бледную тень того язвительного, наблюдательного гения, который когда-то спросил её о её улыбке.
Однажды, проводя тест, она прохаживалась между рядами. Проходя мимо его парты, она мельком увидела его конспект. Это была не лекция по английскому. Это были строки кода, но не связанные, обрывочные. А на полях, угловатым, нервным почерком, снова и снова было выведено одно слово: ERROR.
Она прошла мимо, не замедлив шага. Но это слово отпечаталось у неё в мозгу, как клеймо. ERROR. Ошибка. Сбой. Он был её ошибкой. И она была его.
Вечером того дня, в своей пустой квартире, она впервые за неделю позволила маске упасть. Она не плакала. Она сидела на полу в гостиной, обхватив колени, и смотрела в темноту. И чувствовала себя самой большой подлой трусихой на свете. Она защищала свою карьеру, своё шаткое положение, принося в жертву единственного человека, который увидел в ней не маску, а человека. Она отступила под первым же давлением системы. И теперь они оба были в аду: он — в аду непонимания и отторжения, она — в аду собственной трусости и одиночества, которое стало ещё глубже и невыносимее, потому что теперь она знала, каково — не быть одинокой. И сама же всё разрушила.
Но подняться и всё исправить было уже нельзя. Слишком много было сказано. Вернее, не сказано. Слишком много ледяных взглядов и отточенных фраз. Дорога назад была завалена обломками её же выбора. Оставалось только идти вперёд, в эту бесконечную, безупречную пустоту.
Глава 7
ERROR.
Слово горело на сетчатке. ERROR. Оно вытеснило все грамматические правила, все планы уроков. Стоя у доски, объясняя времена Perfect, Хлоя видела не схемы, а эти угловатые буквы, выведенные с такой силой, что шариковая ручка едва не прорвала бумагу.
Прошло десять дней. Десять дней ледяного молчания, выверенного до автоматизма игнора. Она стала призраком в собственной жизни: бесшумно скользила по коридорам, говорила ровным, лишённым обертонов голосом, смотрела сквозь людей. И особенно — сквозь него.
Алекс тоже превратился в призрак. Но не тихий. А тяжёлый, давящий. Он приходил, садился на своё место и замирал, уставившись в одну точку. Он больше не смотрел на неё. Он смотрел в стол, в окно, в пустоту. Его некогда острый, цепкий ум, казалось, погрузился в спячку. Он механически выполнял задания, но искры, того самого «бага», который заставлял его копать глубже, — не было.
Это было хуже, чем её собственное оцепенение. Видеть, как гаснет тот самый свет, который она так отчаянно старалась потушить ради его же блага, — это было невыносимо. Её «защита» обернулась ядом.
Кульминацией стал внеплановый тест. Короткая контрольная по пройденным темам. Хлоя раздавала листы, её пальцы были ледяными. Она положила бланк перед ним. Он даже не кивнул, не поднял глаз. Просто взял ручку.
Она наблюдала за ним, пока студенты решали задания. Он не писал. Он сидел, сжав ручку в кулаке, и смотрел на первый вопрос. Минута. Две. Потом он медленно, с невероятным усилием, вывел в графе для имени: A L E K S. И остановился. Буквы были корявыми, будто их выводила рука ребёнка или очень старого человека.