Потом он отодвинул лист, положил на него голову на сложенные руки и закрыл глаза. Он не спал. Он просто... отключился.
Хлоя почувствовала, как что-то внутри неё надломилось с тихим, чётким щелчком. Не трещина. Надлом. Окончательный.
Она не подошла. Не спросила, всё ли в порядке. Она дождалась конца занятия, собрала работы, и его пустой бланк оказался сверху. Белое пятно с одним-единственным словом. Его именем, которое он не смог дописать до конца.
***
В тот же день, ближе к вечеру, когда колледж почти опустел, она совершила нелогичный поступок. Не импульсивный — обдуманный и оттого ещё более безумный.
Она зашла в аудиторию, где через час у его потока должна была быть пара по дискретной математике. Никого не было. Она подошла к его обычному месту у окна. Положила на парту не записку, а свой старый, потертый блокнот для конспектов (не рабочий, а личный, с кожаной обложкой). На первой странице было всего три строчки, написанные её быстрым, летящим почерком, который он никогда не видел — она всегда писала на доске печатными буквами.
«Сегодня в 20:00 на крыше старого корпуса (та, что над библиотекой). Тот вход, что со стороны котельной. Если не придёшь — я пойму. И всё кончится. Навсегда. Х.»
Она не подписалась полным именем. Просто «Х». Инициал, который мог значить что угодно. Или ничего.
Риск был запредельным. Крыша. Ночь. Полная беззащитность перед любым случайным взглядом. Но она больше не могла в подворотнях и скверах. Она хотела места, где над ними будет только небо. Где правила колледжа не действуют. Где они не преподаватель и студент, а просто два человека на краю.
***
В 19:55 она уже была там. Ветер на высоте был сильнее, резче, он рвал её непрактичное пальто (она надела то самое, бежевое, в котором он видел её впервые) и свистел в ушах. Крыша была плоской, заставленной вентиляционными коробами и антеннами. Под ногами хрустел мелкий гравий. Внизу горели огни города, но здесь, наверху, царили только темнота, ветер и гулкая тишина.
Она не была уверена, что он придёт. После всего... после её ледяного тона, после письма куратору, после этого публичного срыва на тесте. Она приготовилась ждать до половины девятого. А потом — спуститься вниз и навсегда забыть дорогу на эту крышу.
Он появился ровно в восемь. Беззвучно, как и она, выйдя из чёрного проёма слухового окна. В тёмной куртке, без шапки, ветер трепал его тёмные волосы. Он остановился в трёх метрах от неё, не приближаясь. Его лицо в отблесках городского света было бледным и замкнутым.
Они молча смотрели друг на друга сквозь набегающие порывы ветра. Шум города снизу казался приглушённым, далёким, как шум моря в ракушке.
Первой заговорила она. Ей пришлось почти кричать, чтобы перекрыть ветер.
— Ты не написал тест.
Это было не обвинение. Констатация. Голос.
— Нет, — ответил он коротко. Его голос был хриплым, будто он давно не пользовался им. — Не смог. Буквы не складывались.
— Почему?
Он резко, почти яростно, провёл рукой по лицу.
— Не знаешь? После всего?
— Я хочу услышать от тебя.
Он сделал шаг вперёд. Теперь между ними было два метра.
— Я сломался, Хлоя. Ты добилась. Твой идеальный, безупречный игнор... он как низкоуровневая атака. Не видно, не слышно, но система зависает. Потом — синий экран. — Он горько усмехнулся. — **ERROR**. Всё, что я сейчас вижу перед глазами. Ошибка. Сбой. Несовместимость.
— Какая несовместимость? — она тоже повысила голос, и в нём прорвалось всё накопленное за эти дни отчаяние. — Ты и я? Или я и эта проклятая система, в которой мы оказались?
— Да вся эта ситуация — один сплошной баг! — крикнул он в ответ, и в его голосе впервые за две недели прозвучали живые эмоции: гнев, боль, беспомощность. — И ты знаешь, как его чинят? Удаляют проблемный модуль! Вычёркивают строчку кода! Тебя уволят. Меня... меня «переведут» или заставят извиняться перед всеми подряд! И всё. Конец.
— А если не чинить? — закричала она, и слёзы, которых не было все эти дни, наконец вырвались наружу, немедленно высыхая на ветру. — Если оставить? Если попробовать жить с этим багом? Работать в нём, как ты говорил?