Он почти не надеялся. Представлял, как она смотрит в окно, видит его силуэт под деревом и просто гасит свет. Или, что ещё хуже, выходит не одна, а с соседкой, делая вид, что выносит мусор, и даже не взглянет в его сторону.
Но в 22:04 парадная дверь тихо открылась, и она вышла. Не в пальто. В тёмном спортивном костюме, накинутом на домашнюю одежду, волосы были собраны в небрежный хвост. На ногах — угги. Она выглядела молодо, уязвимо и невероятно красивой в этой простой, неуклюжей обыденности.
Она подошла к нему, не глядя по сторонам, и остановилась в двух шагах. Её лицо в свете уличного фонаря было напряжённым.
— Ты сошёл с ума. Это мой дом.
— Я знаю, — сказал он. Его голос звучал спокойнее, чем он себя чувствовал. — Иначе бы не пришёл.
— Если нас увидит кто-то из соседей...
— Скажешь, что я разносчик пиццы, который ошибся адресом. Или сумасшедший, от которого ты пытаешься избавиться. — Он сделал шаг вперёд, выходя из тени. — Я не могу больше, Хлоя. Эти игры, эти украденные минуты. Я задыхаюсь.
Она смотрела на него, и в её глазах плескались страх, злость и что-то ещё — тоска, зеркальная его собственной.
— И что ты предлагаешь? Бежать? Бросить всё? У тебя — диплом, у меня — контракт, который и так на волоске! Мы оба знаем, чем это кончится!
— Я не предлагаю ничего! — его шёпот превратился в сдавленный крик. Он снова сделал шаг, и теперь между ними не было и метра. — Я просто... Я здесь. И я не могу делать вид, что тебя нет. Что этих встреч нет. Что ты не приходишь ко мне по ночам, даже когда тебя нет рядом.
Он говорил не о физическом присутствии. Он говорил о том, как она поселилась в его мыслях, в самой структуре его дня, стала константой, вокруг которой теперь вращался весь его мир.
Она закусила губу, отводя взгляд куда-то за его плечо.
— Я тоже не могу, — прошептала она так тихо, что он едва расслышал. — Но страх... он сильнее. Я боюсь за тебя, Алекс. Ты не представляешь, что они могут сделать.
— А я боюсь никогда больше не увидеть тебя настоящей, — выдохнул он. — Не преподавателя Вернер. А ту, которая смеётся над глупыми шутками, которая злится на Карелину, которая ест яблоки и не знает, что делать со своим одиночеством. Я готов на любой риск. На любой. Кроме одного — потерять это.
Он протянул руку. Не чтобы коснуться её. Просто протянул ладонь вверх, в пространство между ними, как будто предлагая ей что-то неосязаемое. Или принимая что-то от неё.
Хлоя смотрела на его руку. На длинные пальцы, на тонкие запястья, на выступающие косточки. Этой рукой он поправлял ей капюшон. Этой рукой он вручил ей пластинку. Этой рукой он писал в конспекте слово «ERROR».
Она медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, подняла свою руку. Не положила в его ладонь. А поднесла свою ладонь к его, оставив между ними сантиметр воздуха. Они стояли так, почти соприкасаясь, ощущая исходящее друг от друга тепло в холодном ночном воздухе.
— Я не знаю, как это сделать, — сказала она, глядя на их почти соединённые руки.
— Никто не знает, — ответил он. — Мы будем искать баги по ходу дела.
Она наконец подняла на него глаза. И в них не было ни льда, ни солнца. Была только усталость, страх и та самая, безумная решимость, которая когда-то заставила её надеть короткую юбку и пойти преподавать в технический колледж, полный скептически настроенных мальчишек.
— Завтра, — сказала она. — После всех проверок. В кабинете. Я нарисую плюсик. Большой.
Он кивнул. Его рука опустилась.
— А сейчас иди. Пока нас не увидели.
Она кивнула, сделала шаг назад, потом ещё один. Потом резко развернулась и почти побежала к подъезду. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.
Алекс остался под елкой. Он поднял руку, которую она почти коснулась, и сжал её в кулак, пытаясь удержать остатки её тепла. Это было не решение. Это была лишь ещё одна отсрочка. Но в этой отсрочке было её обещание. «Завтра. Большой плюсик».
Он глубоко вдохнул холодный воздух и пошёл прочь, оставляя за собой тёмные окна её дома. Впервые за много дней в груди не было леденящей пустоты. Была только тяжёлая, тревожная, живая надежда. Та самая, с которой всё только начинается. Или — заканчивается.