Дверь закрылась. Тишина, последовавшая за её уходом, была густой и тяжёлой. Алекс выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание.
— Она что-то подозревает.
— Она всё подозревает по умолчанию, — спокойно ответила Хлоя, наливая себе воды. Но он видел, как чуть дрожит стеклянный графин. — Её работа — подозревать. Наша работа — не давать поводов. Этот отчёт, — она ткнула пальцем в экран, — наш лучший союзник. Он легитимен. Он публичен. Он доказывает, что наше сотрудничество — это рабочий процесс, давший измеримый результат.
Он подошёл к окну, глядя на серый университетский двор. Баланс был хрупче, чем казалось. Он держался не только на их осторожности, но и на этом самом отчёте, на статьях, на коде, который бездушно делал своё дело. На видимой части айсберга, которая должна была затмить собой всё, что скрыто под водой.
— Я ненавижу это притворство, — тихо сказал он. — Эти «вы», эту игру на публику.
Он услышал, как она встала, подошла к нему. Но не прикоснулась. Они стояли плечом к плечу, глядя в одно окно, разделённые сантиметрами, которые ощущались как километры.
— Я тоже, — её шёпот был похож на признание. — Но я ненавижу ещё больше мысль о том, что из-за нашей неосторожности всё это рухнет. Что они будут говорить не о нашем алгоритме, а о нас. И убьют и то, и другое.
Он кивнул. Правда была горькой, но именно она и держала их на плаву. Их чувство не было побегом от реальности. Оно стало её частью. Самой сложной, самой рискованной, но и самой важной.
— Значит, делаем отчёт безупречным, — заключил он, возвращаясь к столу.
— Да, — она села на своё место, и маска делового спокойствия вернулась на её лицо. Но в углу её рта дрогнула та самая, едва заметная улыбка, которую видел только он. Улыбка сообщника. — Продолжаем. Пункт 4.2. Докажем всем, включая себя, что мы здесь прежде всего за этим.
И они погрузились в цифры и формулы. В ту самую видимую, прочную, неопровержимую часть их общего мира. Потому что иногда, чтобы защитить что-то хрупкое и настоящее, нужно сначала построить вокруг него что-то прочное и неоспоримое. Даже если это всего лишь промежуточный отчёт.
Глава 16
Доклад был отправлен в полночь, с резолюцией Хлои: «Пусть повоюют с нашими формулами». Это была не бравада, а усталость, вывернутая наизнанку. После такого напряжения требовалась передышка. Но не тишина. Тишина теперь была опасна — в ней слишком громко звучали их мысли.
В пятницу вечером она написала: «Если свободен, загляни. Не для работы. Нужен совет по звуку. И… просто загляни.»
Он пришёл, и квартира пахла не кофе, а красным вином и воском. На журнальном столике стояла почти допитая бутылка и две свечи, а на проигрывателе медленно вращалась пластинка. Не Нина Коган. Что-то блюзовое, тягучее, с хриплым вокалом.
— Это кто? — спросил он, снимая куртку.
— Бадди Гай. «Sweet Little Angel», — ответила она из кухни. Вышла, держа в руках бокал для него. Была в растянутом свитере и носках, волосы собраны в небрежный пучок. Безоружная. — Мне казалось, в алгоритмах шумоподавления ты разбираешься лучше.
— С этим-то что не так? — он кивнул на колонки.
— Со мной, — она села в кресло, поджав ноги. — Всю неделю я играла роль. Безупречного профессора. Непогрешимого руководителя. А сегодня… сегодня эта пластинка звучит как скрип несмазанной двери. И я не могу понять, это в ней дело или во мне.
Он прислушался. Да, в левом канале был едва уловимый посторонний шум, царапина, не в музыке, а в аппаратуре.
— Контакт, наверное, окислился. Или пыль на звукоснимателе. Давай посмотрим.
Они встали на колени перед проигрывателем, как перед алтарём. Он осторожно поднял тонарм, она подала ему специальную кисточку и жидкость из маленького флакона. Он, сосредоточенно нахмурившись, стал чистить иглу.
— Вот же она, пылинка, — прошептал он. — Микроскопическая, а такой шум делает.
Она смотрела не на иглу, а на его руки. Крупные, неловкие для такой тонкой работы, но движущиеся с предельной осторожностью.
— Ты знаешь, как это чистить, — заметила она.
— Папа у меня аудиофил. У него целый ритуал. Считал, что винил — это не про музыку, а про терпение. Про то, чтобы замедлиться и услышать детали, которые в цифре стираются.
Он закончил, опустил тонарм. Игла легла в канавку. И с первых же нот стало ясно — шум исчез. Звук стал чистым, бархатным, обволакивающим.
— Вот, — он выдохнул, отодвигаясь. — Просто нужно было почистить.