«Объясни это,» — отец швырнул планшет на стол. На экране — серия фотографий. Нечёткие, с большого расстояния, но узнаваемые. Они с Хлоей выходят из подвальчика под одним зонтом. Они стоят под козырьком её подъезда, он поправляет ей шарф. Ещё кадр: они в лифте её дома, вид из-за угла, вероятно, из соседнего подъезда.
Ледяная волна ударила Алексу в грудь.
«Вы следили за мной?» — его собственный голос прозвучал чужим.
«Мы спасали тебя!» — вскрикнула мать, оборачиваясь. В её глазах стояли слёзы гнева и унижения. — «Ты, наш сын, и… и эта… эта твоя преподавательница! На десять лет старше! Это безобразие! Это позор!»
Арсений Владимирович поднял руку, требуя тишины. Его взгляд был страшнее крика.
«Мы дали тебе свободу, Алексей. Слишком много свободы. Позволили заниматься твоим «делом». А ты? Ты путаешься с женщиной, которая использует тебя как ступеньку. У неё грант? Отлично. Теперь она привязала к нему и тебя. Ты стал её слугой, её игрушкой. И ты этого не видишь?»
«Вы ничего не понимаете,» — скрипнул Алекс. — «Это не так. Мы…»
«Молчать!» — отец ударил кулаком по столешнице. — «Я не позволю тебе погубить свою жизнь, репутацию и репутацию нашей семьи из-за… мимолётной глупости. У неё карьера, а у тебя — вся жизнь впереди. Или ты думаешь, это останется тайной? Все уже шепчутся! Людмила Павловна, умная женщина, была так добра, что поделилась с нами своими… наблюдениями.»
Людмила Павловна. Сердце Алекса сжалось в комок ненависти. Эта паучиха выследила, сфотографировала, донесла.
«Вот твои варианты,» — отец говорил тихо, но каждое слово врезалось, как гвоздь. — «Первый: ты заканчиваешь этот фарс. Сегодня. Дистанционно. Ты пишешь заявление об уходе с проекта по гранту «по семейным обстоятельствам». Диплом будешь защищать у другого руководителя. Мы находим тебе стажировку. В Штатах. У моего партнёра в Кремниевой долине. Ты уезжаешь и начинаешь жизнь с чистого листа.»
«А второй?» — спросил Алекс, уже зная ответ.
«Второй,» — отец подошёл вплотную. — «Мы обнародуем эти фото. Не анонимно. С подробным письмом в ректорат, в фонд, выдавший грант, в ведущие научные издания. Мы расскажем, как профессор Вернен использовала служебное положение, чтобы совратить студента и привязать его к своему проекту. Скандал будет ядерным. Её карьеру сотрут в порошок. Твой диплом, твой грант, твоё имя в науке — тоже. Ты останешься здесь, но будешь никем. Паршивой тенью в эпицентре позора. И ты обречёшь на это и её. Выбирай.»
Это не был выбор. Это было церемониальное убийство. Его руками.
«Вы не можете…» — начал он, но голос сломался.
«Можем,» — безжалостно закончила мать. — «И сделаем. Чтобы спасти тебя от неё. Или ты думаешь, она тебя любит? В её возрасте? Она видит в тебе талантливого раба и… молодого любовника. И всё.»
Он стоял, глядя в паркет, чувствуя, как рушится всё: и хрупкий мост к Хлое, и цитадель их общего успеха, и его собственное будущее, которое он так хотел строить с ней, а не вместо неё.
Он поднял голову. В глазах отца он увидел не злость, а… убеждённость. Отец искренне верил, что совершает акт высшей заботы, выжигая калёным железом «ошибку» из жизни сына. И эта праведная жестокость была страшнее простой злобы.
«Хорошо,» — сказал Алекс пустым голосом, в котором не осталось ничего. — «Я уеду.»
***
Он не пошёл к ней сразу. Он отключил телефон и два дня провёл в своей общажной комнате в ступоре, резался в жестоких компьютерных играх, почти не спал. Он проигрывал в голове все возможные сценарии. Бунт? Вместе с ней против всех? Он видел, как в этом сценарии её лицо покрывается пеплом скандала, как гаснет огонь в её глазах, как её имя становится символом разврата в академической среде. Он не мог. Его любовь (да, это была любовь, чёрт возьми) оказалась слабее страха причинить ей непоправимый вред.
На третий день, на рассвете, он пошёл к ней. Без звонка. Он знал, что она дома.
Она открыла дверь, ещё в халате, с чашкой кофе в руке. Увидев его лицо, её улыбка умерла, не родившись.
«Алекс? Что случилось? Ты как…»
Он вошёл, прошёл в гостиную, не снимая куртки. Стоял, глядя на их диван, на который падал утренний свет.
«Всё кончено, Хлоя.»
Она застыла в дверном проёме. «Что… что кончено?»
«Мы.» Он обернулся. Он натренировал за эти дни своё лицо быть маской, но увидев её — испуганную, беззащитную, с растрёпанными утренними волосами — что-то внутри треснуло. «Я уезжаю. В США. Навсегда.»
Он видел, как её сознание отказывается принимать эти слова. Как она медленно ставит чашку на стол, будто боится разбить.
«Ты… что? Почему? Что произошло?»