Хлоя была столь же безупречна и недосягаема. Она отвечала на вопросы улыбкой, держала Сашу за руку, кивала на тосты. Но Алекс видел. Видел, как её взгляд теряется где-то за окном, как она чуть заметно вздрагивает от неожиданного прикосновения, как её смех обрывается на полтона раньше, чем нужно. Она была похожа на прекрасную фарфоровую куклу, внутри которой погасили свет.
Вечером накануне их отъезда в Штаты в комнате в отеле раздался тихий, но настойчивый стук. Это был не консьерж. Он открыл, уже зная, не зная, надеясь и боясь.
На пороге стояла она. Без пальто, в том самом тёмном платье, сжав в руках маленький конверт. Лицо было лишено косметики, под глазами – синяки бессонницы.
– Можно? – её голос был хриплым от напряжения.
Он молча отступил, пропуская её. Номер был большим, безликим, как все номера люкс по всему миру. Она не села, прошла к окну, глядя на огни ночного города.
– Завтра ты улетаешь, – констатировала она факт, не оборачиваясь.
– Да.
– И я… выхожу замуж. Через три месяца.
Он почувствовал, как сердце сжимается в ледяной тисках.
– Поздравляю, – пробормотал он автоматически.
– Не поздравляй, – резко оборвала она, обернувшись. В её глазах горел тот самый огонь, который он помнил – огонь ярости и отчаяния. – Ты лишил меня этого права четыре года назад. Лишил права на борьбу. А теперь лишаешь права на искренние поздравления. Ты просто… ушёл. И оставил мне этот долг. Долг перед Сашей, который ждал. Долг перед родителями. Долг быть счастливой, потому что иначе твоя жертва была напрасна, да?
Её слова били прямо в цель. Он стоял, не в силах возразить.
– Я думал, это защитит тебя.
– Ты защитил меня от скандала и испортил мне всю жизнь! – она повысила голос, и в нём дрожали слёзы. – Ты решил, что я – хрустальная ваза, которая разобьётся от первого же дуновения. А я была… я готова была сражаться! Вместе с тобой! Но ты не дал. Ты не поверил в нас.
Он подошёл ближе, видя, как дрожит её подбородок.
– А если бы я остался? И они обрушили бы на тебя всё? Твоя карьера, твоё имя…
– Пусть бы обрушили! – выкрикнула она. – Пусть! У нас был бы ты и я. И наш грант. И наша правда. А теперь что? У меня есть карьера. И пустота. И мужчина, которого я не люблю. А у тебя? У тебя есть всё. И ничего.
Он не смог сдержаться. Руки сами потянулись к ней, охватили её за плечи. Она не отпрянула. Замерла, глядя ему в лицо, и по её щекам наконец потекли тихие, беззвучные слёзы.
– Я каждый день жалею, – прошептал он, стирая большим пальцем каплю с её щеки. – Каждый чёртов день. Я построил тюрьму из своих страхов и заперся в ней. И тебя запер.
– Я знаю, – выдохнула она. – Я тоже там. В другой камере. Но ключи… мы выбросили их вместе.
Она положила голову ему на грудь, и они стояли так, в тишине номера, слушая биение двух разбитых сердец. Это было объятие не любовников, а двух каторжников, нашедших друг друга в лабиринте собственных ошибок.
– Я не могу этого сделать, – прошептала она в его куртку. – Не могу выйти за него. Но и не могу его бросить. Он не заслужил такой боли. И я… я слишком устала, чтобы снова всё ломать.
– Я понимаю, – сказал он, и это была правда. Он был в той же ловушке долга и вины. Перед Лизой? Нет. Перед отцом. Перед образом «успешного сына», который он должен был воплотить.
Она отстранилась, вытерла лицо и протянула ему конверт, который всё это время сжимала в руке.
– Возьми. Не открывай сейчас. Открой… когда снова почувствуешь, что всё кончено. Когда будет совсем невыносимо. Это… письмо. Которое я написала тебе тогда. Четыре года назад. Не отправила. Не могла. Оно всё ещё у меня в ящике. А теперь… пусть будет у тебя.
Он взял конверт. Он был лёгким, но в его руке он весил тонну.
– А что в нём?
– Всё, что я хотела сказать, но не смогла. И что не могу сказать сейчас. Потому что мы оба не свободны.
Она поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. Едва касаясь. Прощальный поцелуй.
– Прощай, Алекс. На этот раз… я ухожу первой.
И она вышла. Тихо закрыв дверь. Он стоял, прижав конверт к груди, и смотрел на дверь, за которой только что растворилось его прошлое, настоящее и, кажется, будущее.