И когда Лиза закончила свой вступительный монолог и все взгляды автоматически переключились на него, Алекс откашлялся.
«Всё это прекрасно. Амбициозно. Синергично. Но есть одно „но“».
Лиза улыбнулась, ожидая дежурной шутки или уточнения.
«Я выхожу из проекта».
Улыбка на её лице застыла, как фарфоровая. Её отец приподнял бровь.
«Алекс, дорогой, ты о каком конкретно проекте?» — мягко спросила её мать.
«Из проекта под названием „Наша помолвка“. Из проекта „Слияние семей“. Из всего этого цирка».
Наступила тишина, которую нарушил только скрип кожаного кресла его отца.
«Алекс, это не время для шуток», — голос отца был тихим, но с привычной сталью внутри.
«Я не шучу. Я заявляю о ликвидации отношений. Без компенсаций. Без переходного периода. Сегодня. Сейчас».
Лиза наконец сорвалась с места. Её лицо побелело.
«Ты… ты что, спятил? При наших родителях?»
«Именно при них, — парировал Алекс, его голос был ледяным и ровным. — Чтобы не было разночтений. Чтобы ты не побежала потом к отцу с историями, что я «непонятно себя вёл». Всё чисто и прозрачно. Бизнес.»
«Какой ещё бизнес?!» — её голос взвизгнул. — «Мы… мы пара! Мы всё планировали!»
«Ты всё планировала. Я молча кивал. Моя ошибка. Исправляю.»
Отец Лизы, Пётр, тяжело поднялся.
«Мальчик, ты понимаешь, что говоришь? Ты оскорбляешь мою дочь. И ставишь под удар дела наших семей.»
«Ваши дела меня больше не касаются, Пётр Сергеевич. Что касается оскорблений… — Алекс медленно перевёл взгляд на Лизу. — Твоя дочь последние два года занималась только тем, что пыталась контролировать каждый мой шаг, читала мою почту, устраивала истерики из-за коллег-женщин и отравляла каждый наш разговор ядом своей ревности. К женщине, с которой я расстался четыре года назад по вине моего отца. Она не невеста. Она — тюремный надзиратель. И я выхожу на свободу.»
Лиза ахнула, как от пощечины. Её мать вскрикнула: «Как ты смеешь!»
«Я смею, потому что устал, — Алекс встал, опершись ладонями о стол. — Устал притворяться. Устал от её холодных, вычисляющих глаз за завтраком. Устал от этого мертвого дома. От вас всех. Вы все думаете, что люди — это активы. Слияния, поглощения, диверсификация рисков. Так вот — я объявляю себя токсичным активом. И самоликвидируюсь.»
Отец Алекса ударил кулаком по столу.
«Хватит! Ты разрушаешь всё, что мы строили! Из-за какой-то давней инфантильной…»
«Замолчи!» — крик Алекса перекрыл его, эхом отразившись от стеклянных стен. Впервые в жизни он кричал на отца. — «Ты лишил меня выбора тогда. Шантажом. Угрозами. Ты сломал две жизни, чтобы я стал удобной картинкой в твоём портфолио успешного отца. Молчал я потому, что был трусом. Теперь — нет.»
Он вынул из кармана ключ-карту от пентхауса и швырнул её на стол перед Лизой.
«Всё твоё. Квартира, машины, что угодно. Оформлено на тебя или на твоего отца через офшоры. Я не заберу ни цента. Я ухожу налегке.»
Лиза, трясясь от ярости, выпрямилась. Слёз не было. Была только голая, неприкрытая ненависть.
«Ты думаешь, ты всё можешь бросить и уйти? Ты нищий без семьи и денег! Ты — никто! Я тебя сделала!»
«Ты ничего не сделала, — холодно возразил он. — Ты только пыталась приватизировать. Не вышло. Я не вещь.»
«Он прав, Лиза». Неожиданно заговорил её отец, Пётр. Все обернулись к нему. Его лицо было непроницаемо. «Мы учили тебя играть. Но игра предполагает риск. Ты просчиталась. Он — не наш класс. В нём нет… податливости. Дальнейшие инвестиции бессмысленны.»
«Папа!» — Лиза смотрела на него с предательским ужасом.
«Дела есть дела, дочь, — отрезал Пётр. — Скандал нам не нужен. Чистый, быстрый разрыв — оптимальное решение. Алекс, вы свободны. При условии, что никаких публичных разборок. Молчание.»
Алекс фыркнул. Он смотрел на этих людей — на своего отца, багровеющего от бессильной ярости, на холодного, как рептилия, Петра, на его пластиковую жену и на Лизу, чьё лицо наконец начало рушиться под тяжестью краха всех её расчётов.
«Ваше молчание меня больше не интересует, — сказал он. — Говорите что хотите. Пишите что угодно. У меня нет репутации, которую надо беречь. Она осталась там, в России, четыре года назад.»