Саша, краснея, пробормотал: «Всё замечательно, Алла Викторовна».
«Не замечательно! — мать Хлои ударила ладонью по столу. — Я не для того тянула её одна, по гарнизонам, чтобы она выбилась в люди, профессором стала, и теперь сидела, как кислый огурец! У тебя есть всё! Красивый, любящий муж! Статус! Материальное благополучие! Чего тебе не хватает? Скажи на милость!»
Тишина. Давление нарастало, как атмосферное перед бурей. Все смотрели на Хлою.
«Чего не хватает?» — её голос прозвучал тихо, но с такой ледяной чёткостью, что все замолчали. Она медленно подняла голову, и в её глазах загорелся тот самый огонь, который давно не видели. — «Воздуха, мама. Мне не хватает воздуха. В этой квартире. В этих разговорах. В этой… моей «идеальной» жизни, которую вы для меня спланировали».
«Вот ещё! — фыркнула мать. — Воздуха! С жиру бесится!»
«Алла, успокойся, — отец попытался взять её за руку, но она вырвала.»
«Нет, Виктор! Пусть скажет! Мы что, плохого хотели? Мы её пристроили!»
«ПРИСТРОИЛИ!» — Хлоя вскочила, и её стул с грохотом упал назад. — «Вы не меня пристроили! Вы пристроили свои амбиции! Свой страх, что дочь останется старой девой! Вы обменяли меня на уважение в вашем кругу! «А наша Хлоя — за Крутовым!» Вы купили мне мужа, как покупают норковую шубу — для престижа!»
Саша побледнел. «Хлоя, что ты…»
«Молчи, Саша! Ты — хороший. Добрый. И ты тоже жертва. Ты женился на картинке из детства. А я… я не картинка. Я — человек. Который задыхается».
Она стала срывать с пальца обручальное кольцо. Массивное, холодное. Оно не поддавалось.
«Хлоя, остановись!» — крикнула мать.
«Нет! Хватит!» — с силой, от которой заболел палец, она стянула кольцо и швырнула его через всю гостиную. Оно звякнуло о стеклянную дверцу шкафа и упало на паркет, покатившись под диван. — «Вот ваш символ! Ищите! Можете переплавить на новую цепочку для мамы!»
Она, тяжело дыша, срывая с себя тоненькое золотое колечко, которое носила всегда, даже под обручальным, сунула его в карман джинс. Потом посмотрела на них всех: на мать с лицом, искажённым яростью и обидой, на отца, растерянно смотрящего в пол, на Сашу, который смотрел на неё с таким недоумением и болью, что сердце сжалось. Но было поздно.
«Извини, Саша. Ты не заслужил этого. Никто из вас. Но я тоже не заслужила этой тюрьмы. Я ухожу».
«Куда?! — взвизгнула мать. — Ночь на дворе! Опозоришь нас всех!»
«Куда угодно. Где я смогу дышать».
Она схватила со стула свою кожаную куртку, ту самую, старую, и натянула её на тоненький свитер. Без сумочки. Без телефона, который лежал на тумбочке в спальне. Только ключи от машины в кармане.
«Хлоя, подожди, давай поговорим…» — Саша сделал шаг к ней, но она отпрянула, как от огня.
«Нет больше слов, Саш. Все слова уже сказаны. И все были неправдой».
Она вышла в прихожую, натянула первые попавшиеся ботинки и выскользнула за дверь, хлопнув ею так, что в гостиной задребезжала хрустальная люстра.
Она вела машину по ночному городу, не видя дороги. Слёзы текли по щекам беззвучно, горячими, обжигающими ручьями. Она ехала на автопилоте, повинуясь глухой, давно похороненной мышечной памяти. Не к родителям. Не к подругам. Туда, где когда-то было тепло. Туда, где пахло хмелем, жареным тестом и… свободой.
Она припарковалась на знакомой узкой улочке, у старого грузинского подвальчика с вывеской «Хинкальная». Окна светились тусклым, тёплым жёлтым светом. Она не думала, зачем. Просто ей нужно было зайти в место, где когда-то не было лжи.
Она толкнула тяжелую деревянную дверь. Тот же запах ударил в ноздри — аджика, лаваш, дым. Тот же полумрак, медные кувшины и та самая искусственная виноградная лоза. Было поздно, посетителей почти не осталось.
И тогда она увидела его.
За тем самым угловым столиком под лозой сидел он. Один. Перед ним стояла нетронутая тарелка хинкали и полупустой стакан вина. Он сидел, сгорбившись, уставившись в стену, и в его позе было столько же безысходного опустошения, сколько она принесла с собой.
Он не заметил её сразу. Она стояла, прижавшись спиной к прохладной стене у входа, не в силах пошевелиться, наблюдая, как он медленно, будто через невероятное усилие, поднимает стакан и отпивает глоток. Свет свечи на столе выхватывал резкие черты его лица, знакомые и чужие одновременно. Он был здесь. В их месте. В ночь её краха.