— Спасибо, — сказала она тихо. — За аргумент.
Он кивнул.
— Он убедительный?
Хлоя опустила глаза на свои руки, сцепила пальцы. Кольца холодно блеснули.
— Слишком убедительный, — прошептала она. Потом подняла на него взгляд. В её глазах не было ни солнца, ни льда. Была та самая трещина. — Ты играешь в очень опасную игру, Алекс.
Он вздрогнул, услышав своё имя. Впервые она назвала его по имени.
— Я не играю, — ответил он так же тихо. — Я исследую баг. Самый интересный из всех, что встречал.
— Я не баг! — вырвалось у неё, и голос сорвался на полтона выше. Она сжала губы, сделала паузу, чтобы взять себя в руки. — Я — твой преподаватель. Это система. А в системе есть правила. Нарушая их, ты рискуешь вызвать критический сбой. Для нас обоих.
Он сделал шаг ближе. Всего один. Но расстояние между ними внезапно сократилось до опасно малого.
— А что, если система изначально работает неверно? — спросил он. Его глаза не отрывались от её лица. — Что если правила написаны теми, кто боится... этого?
Он не уточнил, чего именно. Но она поняла. Боится этой тишины. Этого узнавания. Этого невыносимого облегчения, когда понимаешь, что ты не один в своей фальши.
— Мы не можем, — сказала она, и в её голосе прозвучала не просьба, а констатация тупика. — Ты понимаешь? Не можем.
Он смотрел на неё долго-долго. Потом уголки его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Печальную.
— Я уже не могу не понимать, — сказал он. — В этом и проблема.
Он развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой.
Хлоя сидела, не двигаясь, пока звук его шагов не затих в коридоре. Потом она опустила голову на сложенные на столе руки. И просидела так несколько минут, слушая, как в тишине пульсирует её собственное сердце, отбивая тот самый ритм — из 1989 года, с пластинки, которую ей подарил студент. Свой самый опасный и самый ценный аргумент.
Глава 4
Надвигался дождь. Хлоя почувствовала это ещё в здании — воздух стал тяжёлым, электрическим, будто перед грозой. Она задержалась на обязательном планёрке, где обсуждали «нравственный облик педагога», и к выходу вырвалась одной из последних, когда первые тяжёлые капли уже забарабанили по высоким окнам вестибюля.
Она стояла под козырьком, глядя на сплошную серую пелену, за которой смутно угадывались огни уличных фонарей и мокрый асфальт. Зонт остался в машине, а машина — в сервисе. Оставаться в колледже означало встретить кого-нибудь из коллег, а на болтовню сил не было. Решение было одно — бежать до остановки, что в двух кварталах.
Подняв воротник пальто и наскоро натянув капюшон, она рванула с места, стараясь обходить лужи. Холодные струи тут же нашли щели, затекли за воротник блузки, прилипли колготки к ногам. Через минуту она была мокрая до состояния безнадёжности.
Остановка была пуста. Стеклянная будка оказалась разбита, и ветер нёс под её ненадёжный кров косую изморось. Хлоя прижалась спиной к наименее промокшей стене, дрожа от холода и отчаянно роясь в сумке в поисках хоть каких-то салфеток, чтобы вытереть лицо. Внезапно она замерла. Из сумки, вместе с пачкой бумажных платков, она вытащила тот самый крафтовый пакет. Она так и не решилась проиграть пластинку дома. Она просто доставала её, смотрела на обложку и убирала обратно, подальше.
Грохот подъезжающей маршрутки вырвал её из оцепенения. Она судорожно сунула пакет обратно, но было поздно — дверь открылась, и из салона, спрыгнув в лужу, вышел он.
Алекс. В той же чёрной худи, накинув капюшон на голову, с наушниками в ушах. Он увидел её и застыл на месте, будто наткнулся на призрак. Маршрутка, хлюпнув дверью, уехала, оставив их вдвоём под вой ветра и дробный стук дождя.
Они смотрели друг на друга несколько секунд. Она, мокрая, с размазанной тушью (она почувствовала это сейчас), сжимающая в руке безнадёжно промокшую бумажную салфетку. Он — островок чёрной сухости посреди потопа.
Первым двинулся он. Не говоря ни слова, он снял с себя свою куртку — не модную кожаную, а простую, потрёпанную, тёмно-синюю ветровку на тонком синтепоне.