Он влетел в их двор, едва притормозив. Они выскочили из машины и почти бегом, не разжимая рук, влетели в подъезд, в лифт. В лифте он прижал её к зеркальной стене, и его руки под её свитером нашли тонкую кожу спины, провели по позвоночнику, заставив её выгнуться и вскрикнуть. Зеркало запотело от их дыхания.
Дверь в квартиру захлопнулась. Они стояли в темноте прихожей, и единственным светом были отблески уличных фонарей из окна. Они раздевали друг друга с какой-то почти воинственной нетерпимостью. Кнопки летели, ткань рвалась (старый свитер Хлои не выдержал). Он сбросил с неё всё, откинул голову назад, чтобы рассмотреть её в полумраке: бледную, почти светящуюся кожу, тонкие рёбра, изгибы бёдер, которые он помнил в кошмарах и в самых сладких снах.
— Ты ещё прекраснее, — прошептал он, и в его голосе была не лесть, а благоговейный ужас.
— Ты тоже, — ответила она, срывая с него футболку, проводя ладонями по его груди, по животу, чувствуя, как под кожей дрожат напряжённые мышцы. Его тело стало жёстче, покрылось новыми шрамами — физическими следами его падения и борьбы. Она целовала каждый.
Он поднял её на руки, она обвила его ногами за спиной, и они, сплетённые, двинулись в сторону матраса, но не донесли. Он прижал её к стене в гостиной, и она почувствовала холод штукатурки на спине и жар его тела спереди.
— Сейчас, — приказал он, глядя ей прямо в глаза, и она кивнула, не в силах вымолвить слово.
Он вошёл в неё одним резким, глубоким движением, заполнив её до предела, до боли, до самой сути. Они оба закричали — не от боли, а от освобождения. От того, что эта пустота, эта четырехлетняя пропасть, наконец, была уничтожена.
Он не был нежным. Он был яростным, требовательным, безжалостным. Каждый толчок был клятвой. Каждый стон — исповедью. Она отвечала ему с той же дикой силой, впиваясь ногтями ему в спину, кусая его плечо, чтобы заглушить собственные крики. Это был не секс. Это было завоевание, возвращение территории, священная война против всех тех лет, когда они не принадлежали себе.
Он подхватил её, не размыкаясь, и они рухнули на матрас. Позы менялись в каком-то безумном, инстинктивном танце — она сверху, властная и неистовая; он сзади, одной рукой в её волосах, другой держа за бедро; снова лицом к лицу, так близко, что они видели в глазах друг у друга своё отражение, искажённое наслаждением и болью.
Когда она почувствовала, как волна накатывает, она закричала его имя. Он ответил её именем, и его голос сорвался на рычание. Его кульминация настигла его через мгновение, вырвавшись из глубины с такой силой, что он на секунду потерял зрение и слух, и мир превратился в белый шум и её тело, обвившее его в последнем, судорожном объятии.
Они рухнули на простыни, сплетённые, мокрые, дышащие на разрыв. В комнате пахло сексом, потом и их общим, неповторимым запахом. Никто не говорил. Просто лежали, слушая, как их сердца пытаются успокоиться.
Первой заговорила она, уткнувшись лицом в его шею.
— Всё сломали.
— Всё построили заново, — поправил он, целуя её в макушку.
Они знали, что завтра начнутся сложности. Что у них нет денег, нет гарантий, есть только этот хрупкий успех и комната, пахнущая их любовью. Но в эту ночь, на краю матраса, в лунном свете, падающем на их сплетённые тела, они были непобедимы. Они были «профессор К. и инженер Ф.», которые только что завоевали свою первую битву. И они были Алекс и Хлоя, которые, наконец, перестали бояться прикоснуться к тому, что всегда было их самым большим сокровищем и самой страшной тайной — друг к другу.
Он потянулся за одеялом, накрыл их. Она прижалась к нему, положив голову на его грудь.
— Не уходи, — прошептала она, уже засыпая.
— Никуда, — ответил он, обнимая её крепче. — Теперь никуда.
И впервые за долгие годы эти слова не были ложью. Они были кодом, написанным на их общем, новом языке. Языке кожи, вздохов и абсолютной, непоколебимой правды.
Эпилог
Пять лет — это много. Достаточно, чтобы берёзки, посаженные у забора, вытянулись выше крыши. Достаточно, чтобы два котёнка, привезённых когда-то для Блока «в компанию», превратились в ленивых, важных котов, спящих на подоконниках. И достаточно, чтобы спагетти, которые однажды вечером запутались в волосах у маленькой Софии, заставили Алекса и Хлою смеяться так, что у них заболели животы.