— Не надо, — выдохнула Хлоя, отстраняясь. — Ты промокнешь.
— Я уже почти дома, — пробормотал он, его голос заглушал шум дождя. — А вы...
Он не договорил, просто накинул куртку ей на плечи, поверх мокрого пальто. Движение было неловким, лишённым какой-либо грации, почти детским. Ткань сохранила тепло его тела и слабый запах стирального поротка и чего-то ещё — древесного, чистого.
Хлоя замерла. Греться в его куртке было одновременно невыносимо стыдно и бесконечно хорошо. Она потянула полы, пытаясь укрыться от дождя, и её пальцы коснулись капюшона.
— Ты... Почему ты вышел? — спросила она, не в силах поднять на него глаза.
— Увидел вас, — просто сказал он. — Потому что должен был. Потому что... — Он запнулся, будто искал подходящее слово в чужом языке. — Потому что нельзя было не выйти.
Он стоял теперь совсем близко, пытаясь своим телом заслонить её от самого сильного потока воды, падавшего с крыши будки. Дождь барабанил по его капюшону и плечам, темнея на ткани. От него исходил пар — тёплое дыхание в холодном воздухе. От неё — тоже. Два облачка пара смешивались в узком пространстве между ними, создавая хрупкий, невидимый кокон.
Хлоя посмотрела на него. Капли дождя застыли на его ресницах. Он смотрел не на её размазанные глаза, не на мокрые волосы, а куда-то в район её подбородка, будто боялся встретиться с ней взглядом. Его челюсть была напряжена.
— Это безумие, — прошептала она, но не отстранилась.
— Да, — согласился он. — С точки зрения логики — критическая ошибка.
Она неожиданно рассмеялась. Коротко, сдавленно. Это звучало почти истерично.
— И как её исправить, гений отладки?
Он наконец поднял на неё глаза. В них не было ни насмешки, ни торжества. Только та же усталость и что-то ещё — решимость, похожая на отчаяние.
— Не исправлять, — сказал он чётко, перекрывая шум дождя. — Загрузиться с этого сбоя. И работать в нём.
Её дыхание перехватило. Она почувствовала, как под курткой, поверх мокрой блузки, по коже пробежали мурашки. Не от холода.
— Ты не понимаешь, что говоришь.
— Понимаю. Это путь к краху системы.
— Моей системы, Алекс! — её голос сорвался. — Моей жизни!
Он молчал, просто глядя на неё. Потом медленно, будто преодолевая огромное сопротивление, поднял руку. Не к её лицу. К капюшону своей же куртки, который съехал у неё набок. Он поправил его, выровнял, укрывая её мокрые волосы. Его пальцы в промокшей рукавице на секунду коснулись её щеки. Мимоходом. Случайно.
От этого мимолётного, едва ощутимого прикосновения по её телу пронёсся электрический разряд. Она зажмурилась.
— Я устал от работающих систем, — тихо сказал он. Его пальцы уже не касались её, но жар от того места, где они были, всё ещё пылал. — Они все врут.
Вдалеке показались огни следующей маршрутки. Спасение. Или приговор.
Она резко стянула с себя его куртку, почти швырком.
— На, — прохрипела она, суя ему в руки мокрый комок ткани. — Бери. И садись в эту маршрутку. И не оборачивайся.
Он взял куртку, не глядя на неё. Его лицо стало каменным.
— Хлоя...
— Нет! — её крик перекрыл гул приближающегося транспорта. — Не сейчас. Не здесь. Пожалуйста.
Маршрутка подъехала, распахнула двери. Водитель, хмурый мужчина в кепке, смотрел на них с немым вопросом.
Алекс посмотрел на неё в последний раз. Его взгляд был полным. В нём была и боль, и понимание, и то самое непоколебимое упрямство. Он кивнул. Коротко. Потом повернулся и шагнул в салон. Двери закрылись.
Хлоя осталась стоять под дождём, уже не пытаясь укрыться. Она смотрела, как красные огни маршрутки таяли в серой пелене, и дрожала уже не от холода. Она дрожала изнутри, будто что-то глубокое и давно замёрзшее внутри неё треснуло, и теперь сквозь трещину хлестала ледяная вода реальности.
В кармане пальто жалобно завибрировал телефон. Она вытащила его мокрыми пальцами. На экране — уведомление от деканата. «Хлоя Олеговна, завтра в 10:00 просим зайти для беседы по поводу поступающих жалоб на...»
Дождь смыл остатки туши, и теперь по её лицу текли чёрные потоки. Или это были слёзы? Не было разницы. Она вытерла лицо ладонью, сунула телефон обратно и подняла руку, ловя взгляд водителя очередной подъезжающей машины.