— Спасибо, что привез меня сюда.
Жар в его глазах сменился нежностью:
— Почувствовал, что тебе может понравиться. И подумал, что, может, захочешь что-нибудь разрушить после такого дня.
Я невольно рассмеялась:
— Разрушить?
Шеп кивнул:
— Ну так как, Колючка? Поможешь мне снести эту стену, чтобы мы могли построить что-то лучшее?
Перед глазами всплыло воспоминание — как мы с Шепом сидели на моем заднем крыльце, и он рассказывал, как отец учил его справляться с эмоциями. Через дело. Через руки. Он хотел дать мне то же самое.
— Я бы с радостью что-нибудь расколошматила.
На лице Шепа расплылась широкая улыбка:
— Пошли крушить.
Он направился к аккуратно сложенной куче инструментов и строительного снаряжения. Порывшись в ней, вернулся с парой защитных очков — таких, какие я носила в школе на химии. Он надел их мне на голову, поправил, аккуратно устроив на месте. Его руки замерли.
Я шумно втянула воздух, глядя на него. Столько силы и нежности в одном человеке. Потом его руки исчезли — он надел очки себе. И протянул мне кувалду.
— Можешь разнести все, что вдоль этой стены, — сказал он, указав на широкий участок с обнаженными балками и гипсокартоном. — Все трубы и электрику мы уже убрали.
Я замерла, осматриваясь. Сила и разрушение — это было не мое. Особенно после всего, что я пережила с Бренданом. Но я знала — мне нужно выпустить наружу то уродство, что копилось во мне столько времени. Иначе оно меня сожрет.
Не успев передумать, я шагнула вперед и изо всех сил замахнулась кувалдой. Глухой удар сотряс доску. Она треснула, расколовшись в нескольких местах.
Я ощутила, как по телу прокатилась волна силы. Злость и страх, столько времени подавленные, теперь вырывались наружу, проходя сквозь каждое мое движение. Я снова ударила. И снова. Пока не обрушила балку. Перешла к следующей. И к следующей. Пока руки не начали ныть, а дыхание не стало сбивчивым.
Постепенно я вернулась к себе. Оглянулась в поисках Шепа.
Он смотрел на меня, сияя:
— Ну как ощущения?
Я прислушалась к себе. И внутри разлилось удивление:
— Потрясающе.
Но дело было не только в этом. Все дело было в Шепе. В том, как он просто был рядом. Слушал, не осуждая. Пытался понять. Помочь.
Если не быть осторожной, в такого мужчину, как Шепард Колсон, можно было влюбиться. Я только не знала, сможет ли он полюбить меня в ответ. Если узнает всё.
22
Шеп
Как только я переступил порог старого фермерского дома, выйдя из мягкого света раннего утра, меня встретил насмешливый голос Энсона:
— Ты что, выдул дюжину «5-часовой энергии» и фигачил всю ночь?
Вопрос был понятен. За несколько часов вчера вечером мы с Теей продвинулись дальше, чем с Энсоном за два предыдущих дня. Частично потому, что теперь я знал, где проложены трубы и электрика, и мог двигаться быстрее. Но еще и потому, что Теа оказалась прирожденной в деле сноса.
Я невольно усмехнулся, вспоминая ее: волосы собраны в пучок, огромные очки и респиратор, вся в пыли от гипсокартона и кричащая какую-то нелепицу, размахивая кувалдой, как настоящий берсерк.
— Эй, ты в порядке? — Энсон щелкнул пальцами перед моим лицом. — У тебя, случайно, не инсульт?
Я отмахнулся:
— Радуйся, что работа так продвинулась.
— Рад, конечно. Но решил, что что-то стряслось, раз ты пошел все сносить с таким остервенением. А ты, гляжу, еще и улыбаешься. Такого я от тебя уже месяц не видел.
С тех пор, как пропал Роудс. Он этого не сказал, но я и так понял.
Я провел рукой по щетине на щеке:
— Я вчера привез Тею. Ей нужно было выпустить пар. Через пару часов от стены ничего не осталось.
Энсон помолчал, а потом произнес:
— Ты спросил у нее про Брендана Босмана.
Одного упоминания имени хватило, чтобы ярость внутри меня снова вспыхнула, как пламя.
— Да, спросил.
Энсон молчал. Это было его умение — знать силу тишины.
Но я к этому привык. Уже несколько лет как он работал у меня, и я знал его мрачную манеру общаться. Я выдержал его взгляд, достал бумажник, вытащил однодолларовую купюру и протянул ему.
— Надеюсь, ты не думаешь, что я стану танцевать для тебя стриптиз за один бакс.
Я показал ему средний палец:
— Я хочу тебя нанять.
— Шеп, я вообще-то уже работаю на тебя. Лет как сколько?
Я покачал головой:
— Я имею в виду твою «психотерапевтическую половину». То есть то, что сказано между нами, остается между нами, да?
Энсон напрягся. Сразу видно было — включилась тревога: