Сердце сжалось. Господи, какой же он милый.
— Это ты лучший.
Саттон благодарно улыбнулась и поднялась по лестнице. Лука уже был тяжеловат для ношения на руках, но меня это не удивляло — она одна из сильнейших людей, кого я знала.
Я прошлась по залу. За этот год Саттон невероятно преобразила это место. Стены сияли белизной, высокие темные балки уходили вверх, а старинные люстры создавали уютный свет. Бирюзовые банкетки вдоль стен добавляли озорную нотку.
Но главной звездой были, конечно, ее кулинарные шедевры. Особенно кексы — настоящие произведения искусства. Бабочки, радуги, принцессы, тематические украшения к каждому празднику. Даже ко Дню деревьев.
Я запустила кофеварки — обычную и без кофеина — напевая в такт кантри, что лилось из колонок. Никогда раньше я не любила кантри, но работа здесь изменила вкусы. Вернее, я просто раньше с ним почти не сталкивалась — в Лос-Анджелесе кантри не в моде, а в долине, где я выросла, его тоже особо не слушали.
Со временем я начала наслаждаться историями в песнях и звучанием гитары. Напевая, я взглянула на часы — оставалось еще пятнадцать минут до открытия.
Я перешла на кухню — здесь музыка звучала громче — надела фартук, вымыла руки и взяла краситель, чтобы превратить белую глазурь в голубую. Заиграла новая песня.
Я улыбнулась, помешивая большую миску, вплетая в крем синий цвет и одновременно фальшиво подпевала строчкам о том, как поцеловать кого-то нового и больше не думать о бывшем. Боже, как же я мечтала о такой свободе. Вспомнить, как это — когда от поцелуя в животе порхают бабочки, а в груди трепещет надежда на нечто новое.
— Звучит так, будто замученных котов заставили брать высокие ноты, — раздался низкий голос с явной насмешкой.
От неожиданности я резко обернулась. Глубина тембра, хрипотца в его голосе, само его присутствие — все это накрыло меня, заставив развернуться молниеносно. Только вот в руках у меня все еще была миска с ярко-голубой глазурью. Я остановилась, а вот глазурь — нет.
Содержимое миски вылетело наружу и смачно впечаталось в грудь мужчины, стоявшего напротив. Именно в грудь, потому что, несмотря на мой вполне приличный рост, он возвышался надо мной минимум на добрых 190–193 сантиметра. Белая футболка натянулась на его широкую, жилистую грудь — теперь украшенную голубой глазурью.
У меня отвисла челюсть, а взгляд пополз вверх… вверх… еще выше — пока не встретился с уже знакомыми янтарными глазами. От неожиданности я резко втянула воздух. В этих глазах искрилось веселье, но вместе с тем в них таилось что-то острее, чем у других.
Они заставили мой живот скрутиться узлом, сердце — забиться быстрее. В голове замигал гигантский красный сигнал: ОПАСНОСТЬ. Оставалось сказать только одно:
— Ох, дерьмо.
2
Шеп
Господи, какая же она красивая. Стояла посреди кухни, пела так фальшиво, что уши вяли — но пела с такой свободой. Надо было задержаться в дверях подольше, чтобы насладиться этим зрелищем.
Потому что я никогда раньше не видел Тею такой раскованной. Обычно вокруг нее — словно крепость: десяток замков, тройные стены, колючая проволока поверху. Но за те месяцы, что я захаживал в пекарню, иногда удавалось поймать проблески настоящей Теи. Маленькие намеки, говорящие о женщине за этими стенами. И именно они заставляли меня хотеть подойти ближе.
Но сейчас, глядя на нее, я не мог не усмехнуться. Она хлопала ртом, глядя, как ярко-голубая глазурь стекает по моей груди. Когда ей все-таки удалось что-то сказать, это была ругань.
Я расхохотался еще громче, и она тут же сверкнула глазами.
— Это не смешно! — рявкнула она.
— Да брось, Колючка. Чуть-чуть смешно, — ухмыльнулся я.
Тея выпрямилась, словно в позвоночник вставили стальной прут:
— Колючка?
Я поднял бровь, потянувшись за полотенцем, чтобы вытереть липкую массу. Футболке пришел конец. Но оно того стоило — ради того, чтобы увидеть Тею в таком состоянии. Ее карие глаза сверкали так, что я с трудом сдерживал фантазии, в которых этот огонь разгорался бы в совсем других обстоятельствах.
— Колючка. По тебе видно — вся в шипах.
Она снова захлопала ртом:
— Это ты вломился в пекарню и напугал меня до смерти, а колючая здесь я?!
Я лишь усмехнулся. Разозленная Тея — куда интереснее, чем ее обычная замкнутость.
— Дверь была открыта.
Тея резко замолчала.
— Я решил, что вы открылись пораньше. Позвал, никто не ответил. Зато услышал душераздирающее пение — пришлось проверить.
Щеки Теи полыхнули, когда она поставила миску с глазурью на столешницу.