Возможно, Хрущев полагал, что Кеннеди этому поверит. Но более вероятно, что он давал ему благопристойный повод «отвернуться» и заняться другими делами, дабы не накалять обстановку как перед выборами, так и перед возможным после выборов саммитом. В конце августа тайный эмиссар СССР Большаков встретился с президентом, который выглядел «усталым и несколько обеспокоенным». Хрущев жаловался, что американские самолеты кружат над советскими теплоходами, направляющимися на Кубу. «Скажите ему, — ответил Большакову Кеннеди, — что я приказал прекратить эти полеты». Эта уступка давала основание предположить, что Кеннеди пытается избежать конфликта. Тем же духом были проникнуты и другие замечания президента: «американо-советские отношения находятся сейчас в хорошем состоянии»; Кеннеди надеется «в ближайшем будущем» снова встретиться с Хрущевым. Роберт Кеннеди, с которым также встречался Большаков, умолял Хрущева не осложнять положение брата: «Черт возьми, Георгий, неужели Хрущев не понимает, в каком положении президент? Неужели не знает, что у президента есть и друзья, и враги? Поверьте, об американо-советских отношениях мой брат говорил то, что думает. Но каждый шаг навстречу Хрущеву требует от него огромных усилий. Пусть председатель Хрущев поставит себя на место президента — тогда он поймет»86.
Через несколько дней, когда Большаков прилетел в Пицунду, Хрущев — «загорелый и улыбчивый», в соломенной шляпе — «забросал его вопросами, касающимися Кубы». Председателя Совета министров интересовало, «пойдут ли Соединенные Штаты на вооруженное столкновение» с Кастро. Большаков ответил, что это возможно, подчеркнув, что президент находится «под сильным давлением» со стороны реакционеров, жаждущих сокрушить Кастро. Однако Кеннеди «знает, что пытаться бесполезно, — заметил Хрущев. — Куба уже не та, что была». Если бы решение находилось целиком в воле Кеннеди, ответил Большаков, скорее всего, он постарался бы найти компромисс. Однако он вынужден считаться со многими факторами. Здесь он привел слова Роберта Кеннеди о его страхе за положение брата. «Ерунда какая-то, — проворчал Хрущев. — Президент он или нет? Если он сильный президент, ему бояться некого. У него в руках все правительственные силы, а его брат — генеральный прокурор». Однако на деле Хрущев вовсе не был столь уверен в Кеннеди. Большакову он приказал, вернувшись в США, тщательно наблюдать за собеседниками и подмечать их реакции: «Замечайте все — тон, жесты, слова. Мы в Москве должны знать все, особенно в такое время, как сейчас»87.
4 и 6 октября Большаков вновь встретился с Робертом Кеннеди — и тон последнего не внушал особых надежд. Генеральный прокурор разговаривал с ним сухо и формально: он попросил Большакова повторить устное заверение Хрущева, что отправленные на Кубу ракеты преследуют исключительно оборонные цели, записал эти слова и приказал секретарю их напечатать. На следующий день вашингтонский журналист и друг Кеннеди Чарльз Бартлетт пригласил Большакова на обед и за обедом попросил его еще раз продиктовать все хрущевское послание, чтобы его мог прочесть президент.
Еще два разговора на эту тему состоялись непосредственно перед тем, как президент Кеннеди узнал правду. 15 октября в беседе с Честером Боулзом Добрынин отрицал, что на Кубу переправляются морем бомбардировщики Ил-28. А на следующий день в Москве Хрущев заверил посла Коулера, что «ни в коем случае не станет предпринимать ничего, что могло бы повредить президенту во время кампании»88. Несколькими днями ранее Хрущев отправился в Ташкент, возможно, желая скрыть свою нервозность по поводу кубинского предприятия. Оттуда он позвонил генералу Иванову, желая узнать, «как идут перевозки». Услышав, что «Луна» и Ил-28 уже в пути, Хрущев ответил: «Все ясно. Благодарю. Желаю успеха»89. Примерно в то же время еще один разговор о ракетах состоялся у Хрущева с Трояновским. Все лето Трояновский чувствовал себя, «словно в автомобиле, который потерял управление». И вот однажды, когда они с Хрущевым остались вдвоем в кремлевском кабинете, тот внезапно выпалил: «Скоро разразится буря».