Тварь на моей шее оказалась острой. Оса-наездник. Она была не такой большой, как мне показалось в панике. Всего в два раза больше моей новой головы. Но её брюшко, полосатое и раздутое, пульсировало. Жало, длинное, игловидное, с крошечным, ядовитым мешочком на конце, было изогнуто для точного укола. И её глаза — две чёрные, блестящие бусины — смотрели на меня без ненависти. С деловитым, рабочим интересом. Как сантехник на засор. Её задача была проста: парализовать, отложить яйца в ещё живое тело. Её личинки должны были есть меня изнутри, пока я буду шевелиться.
Поэзия, блядь, природы.
Она отцепилась, взмыла с противным, высоким жужжанием, которое резало мои новые органы слуха как стекло. Панорама моих фасеточных глаз зафиксировала её в полусотне шестиугольников. Она висела, оценивая.
Мой человеческий разум, зажатый в тисках животного ужаса и этого скрипучего голоса внутри, выдавил мысль: «Я вчера… сидел на базе. Жрал тушёнку. Ругался с Петровичем, что в картах нет дамы пик. Мечтал о пицце. С ананасами, сука. А сегодня… сегодня я — муравей. И на мне висит оса, желающая сделать меня инкубатором для своих детей. Мне должны были дать медаль «За отвагу». Мне дали это. Несправедливо.»
«Твою мать, как же ты заеба́л со своей справедливостью! — зашипел Клещер. — Справедливость — это когда сильный жрёт слабого. Ты сейчас слабый. Она — сильная. Всё справедливо. Хочешь переписать правила? УБЕЙ ЕЁ. Или сдохни удобрением. Выбирай, философ ебаный.»
Я снова рванулся, пытаясь сбить её прыжком. Оса легко отплыла в сторону, жужжание стало дерзким, насмешливым. Её полёт был идеален. Моё тело — тяжёлое, грузное, созданное для таскания грузов и рытья земли — было неповоротливым. Я был танком против истребителя.
Она сделала разворот, резкий и точный, и пикировала. Жало блеснуло тусклым светом — и вонзилось мне в сочленение между грудью и брюшком.
Боль.
О, эта боль была нечеловеческой. Она не просто «болела». Она информировала. Это был чистый, несжатый пакет данных, врывающийся в нервную систему. Сигнал кричал: «ЧУЖОЙ БЕЛОК. НЕЙРОТОКСИН. РАЗРУШЕНИЕ МЫШЕЧНОЙ ТКАНИ. ПАРАЛИЧ.» Это был не крик души, это был отчёт системы о сбое. И от этого — ещё хуже.
Я завизжал. Звук вышел скрежещущим, булькающим, полным яда и слюны. [СИЛА: 1]. Мои могучие мандибулы, способные перерезать лист или отрывать конечности гусенице, щёлкнули в пустом воздухе, в сантиметре от её перепончатого крыла.
«Слабак. Жалкая тварь. Ты — сознание, впаянное в мясо. Интеллект, прикрученный к инстинкту. И пока что инстинкт тебя переигрывает. Позор.»
Оса, удовлетворённая, вытащила жало. Капля моей гемолимфы — не крови, а синевато-молочной жидкости — повисла на кончике. Она сделала круг, готовясь к финальному уколу. В нервный узел. В меня. Яд уже работал, моя правая средняя нога волочилась, превращаясь в безжизненный придаток. Я чувствовал, как мускулы слипаются, твердеют, превращаются в тёплый парафин.
Я отползал, пятясь. Спиной наткнулся на стену земляного тоннеля. Тупик. Запах моего страха стал таким густым, что я видел его своим инфракрасным зрением — жёлтое, ядовитое облако вокруг меня.
Она приближалась. Медленно. Наслаждаясь моментом. Сантехник, который вот-вот прочистит трубу.
И в этот момент, сквозь химический пожар паники, сквозь скрип чужого голоса, пробилось что-то ещё. Не мысль. Воспоминание тела. Не моего. Его. Муравья-солдата. Воспоминание об охоте на личинку жука. О тактике. О том, как притвориться мёртвым, подпустить ближе, и…
Щелчок. В спинном ганглии. Инстинкт, отточенный миллионами лет, взял управление на себя.
Я обмяк. Перестал дергаться. Выпустил последний пузырь феромонов страха и затих. Моё брюшко слегка подрагивало — рефлекторная агония. Идеальный спектакль.
Оса замерла на секунду. Её жужжание стихло. Она осторожно, шажками (да, у неё тоже были лапки), приблизилась. Её антенны потрогали мою парализованную ногу. Проверка. Добыча обездвижена. Можно приступать к кладке.
Она развернулась, подставив своё брюшко, готовясь аккуратно ввести яйцеклад уже не в движущуюся мишень, а в послушное мясо.
В этот момент я и ударил.
Не в неё. Это было бы слишком далеко. Я ударил в то, что было близко. В тонкий, гибкий стебелёк — петиоль — соединявший её грудь с тем самым ядовитым, яйценосным брюшком.