Мои мандибулы, созданные для разрывания плоти, сомкнулись с силой гидравлического пресса.
ХРУСТ.
Не кости. Хитин. Но звук был тот же — сочный, ломкий, глубоко удовлетворяющий. Звук ломающейся структуры. Звук победы.
Брюшко осы, налитое ядом и будущим потомством, просто отвалилось. Упало в пыль с мягким, влажным шлепком. Оставшаяся часть — голова, грудь, лапки — дернулась в дикой, беспорядочной судороге. Она попыталась взлететь, но, лишённая центра тяжести и двигателя, только беспомощно закрутилась на месте, брызгая во все стороны синеватой гемолимфой. Жужжание превратилось в тонкий, писклявый визг, который быстро затих.
Я стоял над ней. Дышал (дышал? Воздух входил и выходил через дыхальца по бокам). Яд ещё горел в моих тканях, но паника, та всепоглощающая химическая буря, схлынула. Её сменила пустота. Шоковая, ледяная тишина внутри. И на её фоне — странное, крошечное, тёплое чувство.
Удовольствия.
«Вот видишь, — проскрипел Клещер, и в его голосе впервые пробилась нота, отдалённо напоминающая одобрение. — Хруст. Слышишь? Это самый честный звук во вселенной. Он не врёт. Он просто констатирует факт: что-то сломалось. И это что-то — не ты. Запомни этот хруст. Он станет твоей колыбельной, гимном и молитвой. Ты жрёшь, чтобы жить. И будешь жить, чтобы слышать этот звук снова и снова.»
Я посмотрел на свои мандибулы. На них висели клочья хитина и тонкие плёнки ткани. Капля чужой гемолимфы скатилась по моему «лицу». Я почувствовал её запах. Раньше это был запах угрозы, яда, смерти. Сейчас… сейчас это пахло бульоном. Наваристым, жирным, горячим.
Я был пуст. Не эмоционально. Физически. В моём брюшке булькала какая-то кислота, требующая топлива. Эта пустота была страшнее недавнего страха.
«Голод, — констатировал Клещер. — Первый урок усвоен. Второй — начинается.»
Он не стал ничего объяснять. Он просто сделал.
Из того тёплого места в моём брюшке, где он гнездился, хлынул новый феромон. Не сигнал тревоги, не маркер боли. Это был приказ. Примитивный, неоспоримый, идущий в обход разума прямо в мозжечок, в спинной ганглий, в каждую клетку.
Феромон голода.
Мир не изменился. Он превратился.
Всё, что я видел, залилось красным и вкусным. Травинка-секвойя стала гигантским стеблем сельдерея. Земляная стена — коржём из тёмного хлеба. Дёргающиеся останки осы — изысканным, ещё тёплым блюдом. Запах гниющей листвы стал ароматом трюфелей. Запах влажной земли — запахом свежеиспечённого мякиша. Даже воздух казался сладковатым, пригодным для жевания.
Но главное — та пульсирующая, ядрёная, мясная масса оторванного брюшка. Она сияла в моём восприятии, как новогодняя ёлка для нищего. От неё исходил зов. Физический, как магнит.
Мои ноги понесли меня к ней сами. Разум был пассажиром. Я наклонился. Мандибулы, окровавленные и липкие, сомкнулись вокруг мягкой, полосатой плоти.
И начали жевать.
Хруст хитина уступил место хлюпающему, сочному звуку. Вкус был… странным. Сладковато-горьким, с металлическим привкусом яда и какой-то острой, незнакомой пряностью. Это было отвратительно. Это было божественно. Каждый кусок, падая в кислотную бездну моего желудка, гасил ту пустоту, отдавал тепло и силу. [СИЛА: 1 -> 2]. Яд в моей ране словно отступал, перерабатываемый в энергию.
Я жрал. Без мыслей. Без отвращения. Просто потому, что должен был. Потому что мог.
«Добро пожаловать в пищевую цепочку, засранец, — пробормотал Клещер, и его голос стал похож на довольное урчание. — Ты в самом её нутре. Буквально. Не проси процентов… Приятного аппетита.»
Я отрывал кусок за куском, чувствуя, как по моим новым жилам разливается не кровь, а тупая, животная уверенность. Я выжил. Я убил. Я съел. База удовлетворена.
И тогда, сквозь хлюпанье и чавканье, мои новые, гиперчувствительные антенны уловили новую вибрацию. Лёгкую, но чёткую. Не жужжание. Не писк.
Топот.
Лёгкий, сухой, множественный. Как дождь из камешков. Но ритмичный. И приближающийся.
Я замер с куском плоти в челюстях. Повернул голову. Из бокового туннеля, в глубине моего нового зрения, показались силуэты. Чёрные, угловатые, знакомые. Антенны дергались, улавливая запах крови, яда и свежего мяса.
Муравьи. Мои «сородичи». Солдаты. Их было пятеро. Они шли строем. Их мандибулы были открыты.
Они шли не на помощь. Они шли на запах еды. На мой запах. На запах моей победы, которую я ещё не доел.
«О, — тихо прошипел Клещер, и в его голосе снова зазвучало что-то похожее на улыбку. — Вежливые коллеги. Пришли познакомиться. И, судя по всему, отобрать твой обед. Ну что, герой? Готов к корпоративу?»