- А те, кто не покаются, будут гнить в Геенне огненной, испытывая вечные муки. А не умерившие зло в сердце своем, гневливые и ленивые, отправятся в пятый круг ада, где будут вечно драться по горло в Стикском болоте не на жизнь, а насмерть, воскрешаясь вновь и вновь, терзаемые всеми болотными тварями…
Мой взгляд мог бы прожечь в женщине дыру, но она смирилась, упала на колени и стала молиться со своими сестрами. Этот вой - не плач, он молитвой зовется.
- Но так молятся только грешники и блудницы! – ну кто меня тянет за язык! Остановись, Катюха, – Богу угодны песни и восхваления Его, поклонения и воззвания к Нему.
«Черт… Да это ожившие тараканы! Щас я их напалмом сожгу, если они вымолвят хоть еще одно слово.» - Мысль пролетела искоркой в мозгу, осветив мне всю создавшуюся ситуацию и выход из нее.
Поэтому я сделала самое верное, что возможно было сделать. Опустилась в кровати на колени и стала с жаром молиться, читая вслух «Отче наш.» На второй молитве женщины прислушались к моему шепоту, на третьей уже поддакивали мне, на шестой – повторяли простые и вечные слова, обращенные к Богу. А на девятой они даже пытались петь Аве Мария, и восхвалять вместе со мной Деву Марию.
Только самый умный человек вправе вести за собой людей. Только умный обратит в свою сторону ситуацию, и только глупец изменит и поставит с ног на голову принцип бытия, и заставит поверить в получившееся любого человека, не умеющего критично мыслить. Ибо нет ничего честнее глупости. Особенно если эти глупости делают дети.
- Хочу есть, – жалобно попросила я женщин, все еще находившихся в молитвенном экстазе.
Они встрепенулись как наседки и бросились выполнять мою просьбу. Для них я стала своей. Цыпленком, которого надо напоить, одеть и защитить. Просто нет ничего надежнее влиться в коллектив людей, чем сделать с ними вместе какую-то работу. А молитва еще тот труд.
- Дитя, - прошептала так и не поднявшаяся с пола, монахиня, - откуда ты знаешь эти молитвы?
- Бабушка учила, – всхлипнула я, и снова жалобно попросила, - попить бы…
- Да, да, - заторопилась дама к завешенному проему. – Сейчас принесу, а ты еще не вставай, лежи…
Оставшись в одиночестве, я начала обдумывать следующие свои шаги, но каждый раз спотыкалась на самом первом. Вот что сейчас это было? Такого экстаза от простого прочтения молитвы я не видела никогда в своей жизни, а произошедшее тут... Стало для меня откровением, шоком.
Раздумья прервали шаги за полотнищем.
- Так ты говоришь, что она ни разу не изменила слова молитвы? И не споткнулась во время чтения? – Женщина с тягучим грудным голосом старалась говорить полушепотом, но у нее очень плохо получалось. Я отчетливо слышала, как этот голос привык повелевать и зычно кричать. Командовать. И не ошиблась:
- Да, мать-настоятельница, - подтвердила последняя ушедшая монахиня со злым взглядом.
- Она не приняла дар подчинения из рук дочери аристократки…
- Ох, - промолвила мать-настоятельница, - значит, дева теперь не в подчинении силам стихий! Это ужасно!
- И она молилась так, что я сама поверила в силу молитвы, и встала на колени, и молилась вместе со всеми, – горячо прошептала, поддакивая старшей, монахиня.
- Но значит, мы потеряем это дитя, – печально заметила главная по монастырю.
- Отдать ее в дар завоевателям - это подло, – сестры замерли в тишине, каждая старательно обдумывая произошедшее. – Но и отдать мы не можем. Десять лет уже на исходе.
- Две недели у нас есть, – прошептала все так же старательно делая голос потише, мать-настоятельница. – Возможно мы как-то сможем ей помочь избежать страшной участи.
- Это дитя не должно попасть в руки сами знаете кого, - поддакнула ей монашка. – Но и обмануть пришедших у нас не получится.
- Все в руках Его. – просто выдохнула привычно главная, и приоткрыла ткань, закрывавшую дверной проход. Ее тело было огромным. Именно такой я видела главную по тарелочкам в этом тихом месте проживания сестер в Боге.
- Дитя, - явно смутилась она, поняв, что я все слышала, - ты не спишь?
- Нет, матушка, - печально ответила я ей. – Кушать хочу и пить.
- Ох, - выдохнула настоятельница и с показушной строгостью повернулась к видневшейся позади монахине. – Почему дитя еще не покормлена?
- Так сейчас все будет, - испугалась женщина, и поклонившись, выскользнула из внезапно ставшей маленькой комнатушке, ведь вошедшая заполнила собой всю маленькую келью.
- Как спалось тебе, дитя? – Спросила меня женщина, оглядывая все еще сидящее перед ней на коленях в кровати, тщедушное тельце, затем резко подалась ко мне и грациозно подняла с пола полотнище ткани, что сползло вниз с кровати. – Накройся, дитятко, простынешь еще.