— Русские штурмуют с остервенением, — зазвучали слова грозовых событий…
Спаси его мой огонёк
Никомедия 297год.
Как горек плена хлеб в родном краю. Первое время после расставания Эля вела про себя бесконечный диалог с Констанцием, что не стоило так жестко поступать с сыном. Однако серые годы бесцветных проблем показали: положение куда безысходнее.
Никомедия примеряла статус восточной столицы. Знакомый с детства городок украсил помпезный дворцовый комплекс. Диоклетиан отсюда решил присматривать за беспокойными границами, грозить бесшабашным соседям.
Формально Елену в передвижениях не ограничивали, но хитрый восточный август пригласил её на аудиенцию. Разговор пошёл так, что она сама согласилась: лишние бунты и волнения ни к чему. Хватает проблем с упрямой христианской заразой. Просто намекнул: покинет черту города, больше не впустят, и за роднёй проследят.
Саму от крещения удерживала боязнь навредить сыну. Вокруг полно христиан и не хотелось никого подставлять.
Константин выделялся из свиты Диоклетиана ростом, красотой вдумчивым взглядом. Он получил прекрасное воинское образование и даже сопровождал императора в походе по усмирению Александрии. Елена не смогла поехать с ним из-за похорон отца, пришлось продать гостиницу, искать управляющего на виллу, которая, наконец, приобрела приличный вид.
Она ещё носила траур, когда сын вернулся возмужавший и с циничным блеском в глазах. Зять Диоклетиана Галерий подспудно чувствовал в Константине угрозу и уедал, как мог. Розыгрыши порой носили совсем не безобидный характер.
Сына и раньше редко отпускали из дворца, а теперь почувствовав себя взрослыми, они с Дамиром вовсе носились неизвестно где.
Елена, приготовив любимое сыном угощение, ждала его во внутреннем дворике. Солнце клонилось к закату, а вечером следовало вернуться в легион.
Неожиданно раб доложил:
— К вам Миневрина.
Хорошенькую дочь богатого торговца Елена приметила давно, удивилась, что та без сопровождения. Девушка бросилась с порога в ноги и, за рыданиями едва выдохнула:
— У меня будет ребёнок … — гостья совсем смутилась. — От Константина…
Вот это поворот и что тут скажешь.
— Отец убьёт, если узнает. А он уже месяц не приходит. Не могу даже сообщить, — шептала просительница в полном отчаянии.
Елена не знала, как сын примет новость. Но ребёнок, родная кровь. На душе потеплело.
— Пойду, посмотрю, не вернулся ли он, скоро во дворец, — обнадёжила она девушку.
На самом деле хотела понять реакцию сына без свидетелей. Подспудно ждала от него жеста, который сделал Констанций по отношению к ней когда-то, но следовало разобраться.
В комнате не нашла. Раб указал на задний двор. Могла не успеть. Совсем запыхалась у входа в конюшню, слыша храп животных и разговор:
— Во всех регалиях позорно бежал за колесницей Диоклетиана, — голос Дамира срывался на торжество.
Об унижении Галерия за то, что в пух проиграл сражение персам под Каррами, знали все.
— Император послал переговорщиков к готам, хочет выступить против Сасанидов вместе, — услышала Елена ответ сына, перед тем как всадники взяли с места и помчались к воротам.
— Не успела рассказать, — сообщила она девушке, которая уже испугалась собственного признания. — Уехал во дворец.
Животик ещё едва заметен, но внимание уже привлекал. Насколько откладывалось решение вопроса неясно.
— К Вам вестовой от императора, — вбежал раб.
Двор собирали на переговоры в Диоклетианополь и Елене предложили сопровождать вместе со всеми. Больше напоминало приказ. Оставлять её в Никомедии без присмотра не решались. Она оглянулась на девушку у бездны позора.
— Я возьму тебя с собой, — сделала для Миневрины всё, что смогла.
«Свита» это она конечно загнула. У неё совсем немного людей. Мать Дамира отпустила на свободу и выдала за управляющего своей богатой виллы в Долмации, доходы, откуда основа их состояния. Для земляков, несмотря на развод, она принадлежала к касте небожителей. И Миневрина теперь вступала в этот сонм.