Никомедия 299год
Варава видела, что выплыть из беспробудной тоски Елене удалось, только у Босфора. Планы проведать виллу в Риме отбросили сразу. Возвращались в Никомедию как в последний приют надежды.
Миневрина протянула крохотного внука, и Варава впервые за долгое время увидела счастливую улыбку на лице хозяйки.
— Копия Констанций, — выдохнула та, примиряясь со всеми невзгодами мира.
Заботы о мальчике на несколько лет заслонили любые проблемы, тем более что молодая мать так и не оправилась от родов, непонятный недуг точил ту изнутри. Ухаживать приходилось за обоими.
Диоклетиан, наконец, оценил службу Константина и жаловал ему ранг трибуна. Казалось, первый шаг к исполнению обещаний.
Вараву господь будто наградил за долгие годы мытарств. Христиане Никомедии ещё побаивались, заявить о себе открыто, но с каждым днём их становилось больше. Особенно нравились проповеди Лактанция ритора латыни из дворца. Его образная речь внушала надежду на скорые перемены к лучшему.
Когда Константин рассказал о внезапном приезде Галерия, никто не знал, что ступили на порог Великий гонений христиан.
— Его мать случайно перехватила письмо епископа Феоны к управляющему дворца в Никомедии, – у Варавы что-то оборвалось внутри. — Похоже на заговор.
По лицу хозяйки разливалось удивление.
— Диоклетиан пока не верит, но слухи ползут. Ведь это половина его ближайшего окружения! Пока назначили смотр в армии. Всех кто откажется от жертвоприношений уволят.
В кровавую жижу репрессий вступали постепенно. Куча ветеранов из легионов очутилась за бортом. Схватили управляющего, казначея, близких слуг и начались пытки.
На очередной проповеди Лактанций жаловался Вараве о гнетущей атмосфере во дворце. Та сделала единственное, что могла: повела его к Елене.
— Помоги! — Умоляла она хозяйку. — Возьми учителем для Криспа.
Мальчик ещё не дорос до серьёзных знаний, но времена настали слишком тревожные.
— Оставайся, — согласилась та, — но не выходи за пределы виллы.
Во дворце пролилась первая кровь, и сторонники казнённых, подняли мятеж в Милитене[2] и Сирии.
Арены кричали: « Убирайтесь, пусть не будет христиан!»
Наместник Вифинии требовал ареста первосвященников. Во время жёсткого подавления бунтов вспыхнуло крыло дворца. Все решили: поджёг. Император издал эдикт о преследовании христиан. Второй пожар условия гонений ужесточил.
В такой обстановке Диоклетиан, «наведя порядок», отправился в Рим на празднование двадцатилетия своего правления.
Елене и Константину запретили покидать Никомедию.
— Боятся, что переметнусь к отцу, — язвительно скривился Константин.
Старший император вернулся из древней столицы на последнем издыхании. По Никомедии множились слухи, челядь металась, не зная куда податься. Галерий оградил Диоклетиана от посторонних, но как хозяин еще себя не вел. Лактанций после молитвы шептал, что бог наказывает извергов за тёмные дела.
Неожиданно объявили сбор на площади для оглашения эдиктов. Варава стояла за спиной хозяйки в толпе, и косилась на мраморного Юпитера, который возвышался над помостом для высшей воинской знати. Елена наверняка прикипела взглядом к своему красивому сыночку в первом ряду.
Диоклетиан вышел вперёд и вспомнил былые победы, но все видели, как сдал старик. Решение об уходе обрушилось внезапно, никто не верил, что обещание двадцатилетней давности кто-то будет исполнять. Объявление цезарями Севера и Дазу повергло в шок. Галерий грубо подвинул Константина, возвеличивая своих ставленников. Елена охнула и обернулась к ней за поддержкой, такое унижение на людях её сын мог не стерпеть.
***
Константин до этого не знал, что отчаяние как бездна пустоты. Когда Галерий оттолкнул его из первого ряда и надел пурпур на Дазу, опешил до потери речи. Это и спасло.
От гнева потемнело в глазах. С высоты пьедестала презрительно усмехалась статуя Юпитера. Как зверь, загнанный в ловушку, пытался оценить угрозу. А всё шло своим чередом. Новые цезари принимали поздравления. На ватных ногах спустился с помоста, и сразу вцепилась мать, потянув домой. В её глазах светилась опасность любого сейчас произнесенного слова.