Поздней осенью всё-таки согласовали встречу в Карнунте[3]. Но и оттуда донеслись слухи о сорвавшейся попытке неугомонного тестя убить Галерия. В отместку тот назначил на место Севера очередного собутыльника, а разругавшийся со всеми «папенька» припёрся под крыло любимой младшей доченьки. Больше никто принимать не соглашался. Константин с трудом переносил этого необузданного человека.
Хотя следующий год тот, просто ездил по легионам, навещая соратников, которые ещё оставались на службе.
Галерий жонглировал титулами в угоду племяннику Максимину Дазе. Того возмутило, что Лициния сразу назначили августом, минуя положение цезаря. В результате так обозвали всех.
Не признали только Максенция. Это отменило поставки зерна из Африки. Рим смотрел в лицо голоду.
Когда Константину донесли, что варвары неподалёку прорвали границу, он с охраной решил посмотреть своими глазами, но внезапно на взмыленной лошади его перехватил старший сын Зихрида.
— Максимиан объявил о вашей гибели, надел императорские регалии и раздаёт сокровищницу.
— Заговор! — Понял он и ночью рванул в Арль.
Тестя не застал. Тот уже узнал о возвращении Константина и забаррикадировался в Массилии. Его собственный гарнизон сдал узурпатора тёпленьким.
И вот тут открылась глубина материнских предсказаний. Фауста и её отец на голубом глазу клялись, что просто спасали положение. Ложная весть о смерти совпала с угрозой нападения Максенция. Делали что могли, организуя оборону.
В глазах потемнело от гнева, совсем за идиота держат, куда Максенцию, завязшему в Африке, нападать на Массилию? Сдержался последним усилием воли.
А через два дня бывшая челядь Зихура донесла, как «папенька» уговаривал дочь оставить дверь спальни открытой. Припёр Фаусту к стенке, но юная наивная жена убеждала: хотел обсудить без свидетелей свои проблемы, Константин ведь теперь его избегает.
Только, когда поймали с кинжалом обагрённым кровью раба, подложенного на постель для приманки, не осталось ничего как предложить:
— Выбирай себе смерть.
Фауста билась в падучей за любимого папеньку, а он не мог поступить иначе. Вспоминать до сих пор неприятно, Максимиану повеситься пришлось помочь.
Казалось бы, избавил всех от этой невыносимой проблемы, а стало только хуже. Семья рухнула, все косились и осуждали. Максенций вообще грозился отомстить за папеньку. Проинспектировал на всякий случай крепости и заехал к матери. В пылу домашних неурядиц к ней он заглядывал редко.
— У Фаусты симптомы проказы, — рассказывал Константин о своих проблемах, — до сих пор не в себе.
Елена слушала, опустив глаза, но даже её вид служил немым упрёком. А какое это сейчас имело значение. Ничего уже не исправить.
— Нет, ну он достал всех, — Константина поражало лицемерие окружавших, — Максенций с узурпатором в Африке никак не справится, слава богам хлеб в Рим отправил, а туда же угрожает и это не пустой трёп.
Константин вспомнил, как три дня бурлила вода в месте, куда сбросили гроб Максимиана. Вот же подлая семейка. Чем кончится с Фаустой вопрос.
— Хуже всего нет надёжных источников в Риме. Как определить реальные силы и дату наступления?
Дамир заглянул в их уединённый уголок. По пустякам он бы не стал беспокоить. За ним протиснулся, сияющий Лактанций.
— Галерий и Лициний издали эдикт о терпимости к христианам. — Дамир протянул небольшой пергамент.
Смысл расплывался. В конце текста приковали слова:
«… чтобы они молились за здоровье императоров…»
Неужели дела Галерия настолько плохи, и он надеется на чужого бога, приверженцев которого так нещадно истреблял? Лактанций раздулся от самодовольства, его пророчество сбылось. Слухи о постыдной болезни Галерия бродили несколько месяцев, но все думали: обойдётся.
— Мы поедем в Рим, — обернулась Елена к Лактанцию, — столько лет не видела своё имущество. Пора это исправить. Заодно посетишь святые места.
Последнее она говорила явно для Лактанция, но Константин понял: поищет информаторов среди христиан.
[1] Гальский Рим называли его римляне, город сохранил историческое название, расположен в регионе Прованс-Альпы-Лазурный берег Франция.