Молоко расползалось тёплой лужей между ними. Сомнений быть не могло. В висках застучали молоточки. Обвела как последнего идиота!
Подленькие ухмылки за спиной, смешок молоденькой наложницы красной пеленой оскорблённого достоинства накрыли мозг полководца, не знавшего поражений. Заходился хлестать семихвосткой по белой спине, сквозь порванную рубашку покрывавшейся кровавыми рубцами. А эта курва ещё и молчала. Если бы самому не стало плохо, убил бы.
Когда уволокли изменницу в хлев, дыхание чуть выровнялось. Рука, уставшая наказывать, ныла.
«Чей щенок?», — билось в мозгах.
Это хорошо, что не добил. Разум возвращался в седую голову стратега. Умнее сделать всё тихо в домашней обстановке.
Родители Сунильды похоронены, но их общий сын, давно разлучённый с матерью, заглядывал Эрманариху в рот и всегда надёжно поддерживал в скользких моментах. Два брата крупные воеводы княжили в богатых провинциях на Дунае. Нужно разобраться, не привлекая родню. Всё выяснить, наказать виновных. В цитадели заступиться за неё некому.
Рассвет занимался в морозной дымке. Не терпелось начать допрос с пристрастием, но домой ещё нужно доехать. Итак, размолвка вылезла наружу. Распорядился запрягать и привести ослушницу. Вышел за калитку, надеясь, что сани вот-вот подадут. Сейчас уедет с малой свитой, а остальные пускай подтягиваются.
Незаметно улизнуть не удалось. На противоположной стороне тракта уже махал рукой варяжский громила. Верно, хотел согласовать ранний отъезд, когда с изумлённым видом остановился на полпути. Эрманарих в досаде повернул голову.
Из-за угла покосившейся хаты босая по снегу шла простоволосая Сунильда. В прорезях порванной рубахи отсвечивало обнажённое, будто вылепленное из снега тело. Растрёпанная чёрная коса едва прикрывала безобразные кровавые рубцы на спине и плечах, они ещё сочились и на снегу оставались бурые следы.
За глиняными мазанками жались любопытные холопы. Наперерез Сунильде выскочил художник, пытаясь накинуть ей на плечи цветастый платок.
Тот упал прямо перед ней, и шла уже по расписной ткани. Два синих луча ненависти, если бы могли, испепелили, а сейчас она просто плюнула ему в лицо. Такое да ещё прилюдно спускать было нельзя.
— Разорвать в клочья, — громыхнул властитель державы простиравшейся от венетского залива до южных морей.
Стражники бросились исполнять, не сомневаясь, что за промедление им светит участь жертвы.
На высокий молодой дуб и всю в снегу липу, набросили лассо, склоняя верхушки, чтобы привязанную за руки жертву разорвало при выпрямлении. Показательная казнь — урок всем непокорным.
Но хрупкий от мороза дуб не выдержал и тело, поднятое над землёй, рухнуло под треск обломившейся верхушки. Сунильда без сознания ещё судорожно дышала. Оставлять такое безобразие недоделанным чересчур. Эрманарих уже жалел, что поддался гневу, но власть не прощает слабины. Он скривился и, отворачиваясь, махнул рукой.
Верный приспешник рванул к лошадям, привязывать ноги несчастной к паре гнедых даже не пришлось приказывать. Под гиканье и улюлюканье резвые кони понеслись в волчью степь, превращая некогда прекрасное тело в окровавленный кусок мяса.
Эрманарих сел в сани и уехал в Днапрштат. Хотелось навсегда вычеркнуть из памяти всё связанное с этой неудачной историей. Его не интересовала судьба художника, который последние монеты потратил на поиски в заколдованной долине. Ни лошадей, ни останки «несравненной красоты» никто уже никогда не увидел. Только каменные стражи под снежными шапками беззвучно смеялись над морем человеческих страстей.
— Даже могилки не осталось от белой лебёдушки, — Лукас вынул из складки на груди стандартного размера сухую дощечку с портретом.
Пахнуло беззаботной зеленью Диоклетианополя, когда прекрасная юная модель вытягивала душу поэзией тревоги и обречённости, неужели чувствовала страшную судьбу.
— Я вернулся в Дрепан, но там не осталось никого из родни. Год прожил в Никомедии, а тоска не таяла. Примкнул к паломникам из Палестины отмолить грехи незабвенной красоты. Живу с отшельниками в пещере день ходьбы до Элии Капитолины.
***
Елена в глубине души жалела, что поддалась наитию и затеяла эти раскопки. На месте всё оказалось не таким как представлялось. Дёрнуло её открыться духовнику, когда видения замучили после Никейского собора.
— Господь избрал вас для особой миссии, — прошептал тот, задыхаясь от поклонения.