По корням второго на плане фундамент. Ну, сдвинь ты его на пару метров. Подсудное дело, корчуйте! Специально издеваются.
Ганс поковырял сверху и присыпал землёй, с такими фундаментами всё равно долго не простоит. А я так не могу. Коряга толщиной в полруки. Возился дольше всех. Конвойный пару раз подходил, только что не кричал: «Быстрее!»
А деревяшка не поддавалась. Рубанул топором, только треснула. Решил подкопать снизу. Полуистлевший мусор сам упал в руку. Ряд квадратных пластинок соединялись маленькими колечками. Один сегмент отделился случайно. Потёр сверху платком, блеснул жёлтый металл. Неужели золото?
Конвойный снова пёрся ко мне. Я задерживал уже всех. Быстро сунул пластинку в сапог, остальные прикопал. Молодой русский спрыгнул в неглубокую траншею и с силой ударил ногой по корню. Тот с хрустом отвалился.
Голубые глаза презрительно усмехались: « А ты возишься».
Не рассказал даже Гансу. Ночью зашил пластинку в китель. Но куда же спрятать остальное? Зря надеялся, утром на площадке уже засыпали траншею мусором и заливали раствором.
Теперь главное не потерять место. У фотографа стенгазеты выпросил неудачный снимок дома. На старой армейской карте поставил крестик. Но удастся ли когда-нибудь сюда вернуться?»
Знамения
Александрия 365год
Александрия лежала в руинах. Даже маяк пострадал. Это как же надо было нагрешить, чтобы боги так разгневались. Страшное землетрясение и за ним цунами превратили большую часть города в черепки. Христиане по углам шептались: «Кара господня!»
Ланиса с рабыней и маленькой племянницей пробирались по едва расчищенным от грязи и мусора улицам два месяца назад такого ухоженного центрального квартала. Они договорились встретиться с Теоном у обелиска и уже вместе пойти к «Кургану черепков» на поминальную молитву. Прошло сорок дней после катастрофы, и большая часть выживших устремилась к некрополям, пытаясь дарами и жертвами усмирить тёмное царство мёртвых.
Трёхлетняя Ипатия споткнулась и крепче сжала маленькой ладошкой ей палец. В растерянных глазах шалуньи застыл вопрос. Девочку впервые за это время вывели так далеко от дома. Теон рассказывал, что устоял Серапеум, хотя и нанесён приличный ущерб, но увидеть собственными глазами это другое.
— Папа нас ждёт, — уверила она кроху и оглянулась на старую рабыню с поклажей нехитрой снеди на голове.
Картина разгрома действительно впечатляла. Относительно целыми остались единичные здания и те требовали ремонта. Почему-то вспомнился котлован жидкой грязи после бури в Эллии Капитолине[1]. Вот уже двадцать лет, как умерла мать, а Ланиса до сих пор помнила их волшебное путешествие. В юности мир полон надежд и планов. Какое было счастливое время и целую жизнь назад.
Мать императора тогда исполнила обещание, и семейная должность досталась Теону. Да теперь это не давало ни влияния, ни доходов прошлого, но кусок хлеба по углам не искали. И в бурном море политических потрясений очаг культуры и знаний ещё составлял какое-то пристанище.
Мама не дожила до скандальных сплетен о зверской смерти жены императора Константина. В консервативной среде Серапеума осуждали варварские замашки последних лет императора внедрившего христианство во все сферы жизни. Но то, что произошло после его смерти, уже ни на какую голову не лезло.
Наследник Константина извёл родню под корень. Правда, не всех сразу. Поначалу только двух дядьёв и семь двоюродных братьев. Два племянника чудом выжили: один лежал при смерти, второй младенец.
С остальными расправиться помогли обстоятельства позже. К единоличному правлению пришёл. Бесконечная резня во власти не являлась чем-то новым. Обострялась запретами для язычников и яростным расколом в среде христиан.
Ланису возможно обошли бы драматические повороты карьеры архиепископа Александрии, не окажись её единственный воздыхатель ярым сторонником ортодокса, которого за глаза звали «Афанасий против всех». А начиналось всё так обыденно.