– Я никуда не поеду, – в бархатных карих глазах племянницы таилось сомнение, такая не поверит на слово.
Коэль переводил взгляд с Теона на его отца, ища поддержки. Глава семейства математиков оценивал новый расклад сил. Ни для кого не было секретом, что его сын давно и безнадёжно влюблён в смешливую девушку из знатной семьи. По происхождению ему ничего не светило. Жизнь трагически смешала меркантильные интересы.
– Я не оставлю в беде дочь своего друга, – уверил он Коэля, – о хозяйственных вопросах и похоронах можете не волноваться.
Отец Эли первый раз видел этого человека, но то, как трогательно его сын беспокоился об Ипатии не скрыть. События разворачивались слишком быстро, нет ни времени, ни сил настоять на своём. Ипатия не ребёнок и оставалась среди знакомых.
Они с Элей побежали в порт. Отчалили перед закатом. Полные слёз глаза его дочери отражали темнеющее море в лучах уходящего светила и бликах рукотворного пожара. Он видел, что сердце её обливается кровавыми слезами. Она прощалась с пылающим городом своей юности и не понимала, какими целями можно оправдать подобное варварство.
***
На краю цивилизованного мира в недостроенной вилле отца Эля, привычная к Александрийскому комфорту, осознала глубину беспросветности, о которой твердила тётка Ланиса. Неужели, зря она так с Антонием.
Долгое непростое путешествие закончилось в глуши развалин среди дикой природы, где выживать приходилось самым примитивным способом.
От земель выделенных отцу в долине живописной речушки Вифинии остались дом и вершина холма. Почти всё продали еще до гибели матери. Три пришествия готов и персидский погром от усадьбы оставили голые стены, но чуть милосерднее обошлись с домиками бывших рабов теперь колонов. Доходов едва хватало на нищенское существование и снабжение захиревшего трактирчика-гостиницы за городской стеной Дрепана[1].
За «виллой» присматривала дочь единственной рабыни, которая осталась в лоне семьи, её мать Исмет да старый покалеченный раб не давали разрушиться гостинице в Дрепане, где собственно и родилась Еленуса.
Варава физически не справлялась с объёмом работы. И, если бы не странное единение её с колонами, сельва давно бы поглотила попытку цивилизации.
В полуподвале высокого первого этажа Эля случайно наткнулась на пыльные полки семейной библиотеки. Всё настолько напоминало хлам, что даже готы не покусились на «эти сокровища».
Загорелась навести здесь порядок, но время шло, а работа продвигалась всё медленнее. Копилась усталость. Варава с ног валилась, обеспечивая их всем необходимым. Отец приезжал за продуктами и звал дочь в город, но как бросить такое важное дело.
Скучала только по вечно шумной и открытой, полной дискуссий и насмешек обстановке Александрии.
Самый успешный из бывших рабов колон Крисп, помогавший девушкам, оказался тайным старостой христианской общины, но последнее никогда не выставлялось напоказ, и Коэль об этом пока не знал.
Эля не сразу сообразила, что вокруг одни христиане. Варава, не увидев презрения или высокомерия, открыла хозяйке свое бескорыстное сердце, предлагая самое сокровенное: веру в избавителя Христа. Ведь тот дарил утешение и надежду без разбора и господам и последним рабам.
В новых условиях учение воспринималось иначе. Еленуса пыталась объяснить Вараве логику полета человеческой мысли, но город философов теперь действительно напоминал мираж. Мозги Варавы не изнасилованные обучением, поражали косностью. Хотя девушка была милой и покладистой, материальное положение хозяйки совсем немного отличалось от рабыни. Они легко нашли общий язык.
Пришло время, и Варава уговорила Элю на богослужение в тайной пещере. Крисп сомневался в затее, он опасался преследования властей. Страдания сокращали дорогу в райские кущи, но торопиться на путь мученического подвига не хотелось.
После трудового дня девушки отправились в горы. Солнце клонилось к закату, тропинка вилась берегом ручья, впадавшим в реку. За большим камнем открылся вход в пещеру.