— Парнишка не промах, — намекал монах на охоту, которую не каждый опытный мужик осилит. — И настоящий красавчик…
— А он племянник жены Хагена. Знаешь такого? — Повернул в интересную сторону разговор Мимир.
— Ты про главного советника и двоюродного брата выходцев с Борнхольма[7]? Умерла у него жена из Вёльсунгов три месяца назад при родах. И ребёночек не выжил.
Студёный ветер задувал в щель прохода. Языки пламени причудливо играли тенями за спиной спящего юноши.
— Короли?! Если бы не магия и сокровища Нифлунгов, кем бы они были? Захватили Регина в плен. Вот и распечатали кубышку гномов.
Мимир слушал привычную историю, как захватчики с севера отвоёвывали себе место под солнцем, а когда собственные ресурсы подходили к концу, двоюродному брату вожака посчастливилось пленить наследника древнего племени хранителей подземных сокровищ. Смахивало на сказку, хотя деньги на выкуп оказались вполне реальными и здорово поддержали бургундов. Мимир всё никак не мог осознать главную новость: похоже, в Сивитос Вангионум идти уже незачем.
Он подбросил в огонь очередное полено и прилёг рядом с Зихурдом, откладывая решение любых проблем на завтра. А утром выход из пещеры и все окрестности завалило снегом. Любые путешествия откладывались и, видимо, надолго…
***
Александрия 415 год
— Истина не меняется оттого, что в неё верит или не верит большинство людей, — Ипатия задумчиво смотрела поверх голов слушателей Александрийской школы неоплатонизма.
Вопрос для «столицы знаний» не праздный. Её удивляло, что такое очевидное понятие приходится постоянно утверждать перед каждым новым поколением слушателей. Золотые времена Александрии как очага просвещения и культуры давно канули в лету, о «городе философов» никто уже и не вспоминал.
— Не меняется, но безопаснее с окружающими не обсуждать.
Неугомонный Олимпиадор намекал на религиозную нетерпимость империи и Александрии в частности. Ипатия другой обстановки за свою жизнь не застала. Храм знаний держался на парадоксах, и она лично один из них. Женщина во главе философской школы да ещё такой популярной, кроме увлечённости и открытий подразумевался багаж дипломатии и связей.
— Думать о том, что и где говоришь желательно всегда, — ответила Ипатия одному из самых любимых учеников.
Она развела руки, обозначая, что лекция на сегодня закончена и основная масса потянулась к выходу. Сколько молодых и пытливых прошло за эти годы через их с отцом школу. Многие добились успеха, карьеры. Провинциальная элита постепенно втягивалась в систему новой религии, на всякий случай, цепляясь за корни старых знаний. Их слушатель Синесий вообще стал епископом. Вместе с братом не плохо так возмущал здесь спокойствие, когда ещё был жив отец.
Ипатия улыбнулась группке самых доверенных учеников, те ожесточённо спорили и не собирались уходить. Она привыкла, что у них всегда оставались вопросы.
— Вы же говорили: важно сохранить право думать, — кипятился Феон, обещавший со временем вырасти в оригинального поэта.
— Мыслить и разрушать это разные вещи. — Парировала она. — Вот Гонорий подумал, когда семь лет назад сохранил себя и империю в Равене, несмотря на то, что Аларих разграбил Рим.
Сопротивление этому позорному на взгляд юности поступку она ощутила физически. Отдать на поругание вечный город, молодость с таким бесчестием смириться не хотела.
— Жизнь постоянно меняется. Остаться человеком в море бушующих обстоятельств дано не каждому.
Даже здесь среди своих она не говорила прямо. Но намёк на краткое правление Юлиана отступника, мятеж Прокопия поняли все.
— Епископ Кирил распространяет слухи, что вы чародейством отваживаете префекта Ореста от истинной веры.
Её задевали грязные намёки. Кто бы мог подумать, что племянник так уважаемого ею епископа Феофила опустится до подобных низостей. После смерти дяди тот без разбора средств захватил кафедру и с помощью боевых парабаланов продолжал разбираться с более авторитетным оппонентом Тимофеем. Александрию сотрясали стычки, которые становились всё кровавее.