— Это политические игрища, — она с трудом сохранила невозмутимый вид, — аргументов у соперников не хватает. Вот и придумывают ерунду. Внутри себя пусть вначале разберутся.
— Так может Вас проводить? — Предложил Олимпиадор.
— Я жду палантин. — Уверила Ипатия мальчиков.
Она ни на минуту не допускала, что в родном любимом городе её могут обидеть, но передвигаться в сумерках одна всё-таки не решилась. Присела на скамейку, ожидая транспорт.
Со стороны никто не давал ей прожитых лет. Подтянутая, добротно, но скромно одетая, светлые русые пряди чуть подёрнуло сединой. Она всю жизнь тщательно следила за собой. С детства тётя Ланиса заменившая мать внушила: «Теперь ты последняя из рода Птоломеев! Никогда и ни при каких обстоятельствах не забывай, что твои предки столетиями правили процветающим Египтом!»
Интеллектуальное наполнение жизни всегда стояло на первом плане. Упорно биться над трудной задачей, и потом эйфория оригинального решения. От этого горели глаза, непроизвольно выпрямлялась спина, никогда не падала самооценка. Опуститься не позволяла и шумная молодёжная среда, в которой постоянно вращалась.
Но как она может в таком возрасте кого-либо очаровать. Нет, Орест сын друга её отца едва не стал мужем, но это было двадцать пять лет назад! Перед очередным сожжением Серапиона он здорово помог, вовремя предупредил. Как заведенные прятали тогда самое ценное по частным коллекциям. Всё спасти не удалось. Папа едва не слёг. Слава богам тётя Ланиса этого не видела, её похоронили к тому времени в усыпальнице рядом с бабушкой.
Но философскую школу христиане тот раз не тронули, и там она встретила Сократа. С Орестом остались друзьями детства.
— За Вами палантин.
Ипатия перешла в крытые носилки и задёрнула занавески. Воспоминания не отпускали. Счастье с Сократом мелькнуло как миг. Но он вернулся в Афины. Звал с собой, а как ей бросить отца. Для замужней женщины дорога к знаниям не предполагалась. Разве что дома с мужем пофилософствовать. Оглядываясь, ни о чём не жалела. Да тяжело. Десять лет назад умер отец. Вопрос о школе поднялся вновь, но у неё к тому времени была слава, авторитет, открытия. Наука это целый мир.
Гул с улицы донёсся сквозь занавески. Палантин почти остановился. Она выглянула в щёлку: из переулка навстречу двигалась толпа с искажёнными ненавистью лицами. Парабаланы! Монахи из глубин пустыни первоначально ухаживали за прокажёнными и хоронили тех. Самая непримиримая христианская стража. Скрыться незаметно уже не удастся. Тем более раздался крик: «Это она!!!»
Палантин накренился, видимо побежали первые возницы. Грязная волосатая рука проскочила занавески, Ипатию больно бросили на камни мостовой. В свете факела безобразные морды постепенно обступали кругом. Она подтянула колени и резко встала.
— Лови за ноги, — предлагал один, — проволокём по улицам в назидание остальным…
Так поступали в Александрии только с самыми гнусными преступниками. Не верила собственным ушам. Что им сказать, чтобы её услышали?
Но такого шанса никто давать и не собирался. Предводитель полосонул ножом по плечу. Крик ужаса застрял в горле после удара камнем в грудь.
— Ведьма! Она не чувствует боли…— Шипел одноглазый урод из-за спин и каждый решил удостовериться.
Кровавая пелена ужаса и боли потухла вместе с сознанием от очередного булыжника в висок.
Брат Иона наблюдал за дикой расправой над знатной горожанкой с террасы трактира, где пил пиво. Он не сразу понял, куда все остальные посетители делись при первых отголосках странного шума. Из переулка вышла вооружённая камнями и битыми черепками толпа. Спрятаться за закрытые двери не успел. Поначалу просто не видел опасности в братьях во Христе.
Времена, когда он пешком бродил по перевалам, давно прошли. Его оставили в Риме после удачных переговоров с бургундским королевским домом о преференциях. Менялись папы, а надёжный и умный служитель римскому престолу необходим был всегда.
Папа Инокентий послал его в Александрию разузнать в подробностях обстановку. Предыдущий епископ этих мест пользовался огромным авторитетом. Речь временами заходила о провозглашения нового патриархата.