– Я не знаю.
На первом этаже юная девушка-квонтрмех вальсировала с достаточно бодрым прачечником, а их танец сопровождался заразительным хохотом Гонца.
Аллед складывал пазл, рассказанный другом, но не понимал одного:
– Прости меня, Фелагс, но мне все равно до сих пор не понять, почему ты рассказал об этом именно сейчас.
Мерценас откинулся на стуле, но ладони его по-прежнему лежали на столе.
– На тебе нет следа той неосязаемой тьмы, с которой я встретился в тот день. Я мог почувствовать ее от кого и от чего угодно, но не от Алледа Веула. Наоборот, я всегда ощущал от тебя искрящийся свет правды, пусть узнал я ее о тебе не так рано, – голос его стал серьезным. – Я не считаю людей опасностью для «Тесака».
Веул моргал часто, как впечатленный шаловливым фокусом ребенок. Из его приоткрытого от удивления рта вышел воздух, будто часть легких Алледа освободилась от чего-то твердого.
– И, кажется, ты единственный, кто об этом заявил вслух.
«Если существует куда более страшное лихо для всех, чем Всеоблачность и человек, то что оно из себя представляет?» – рассуждал про себя Аллед. – «Что или кто? От катаклизма страдают все и, как считают бликзерийцы, от человека тоже. Но зло, о котором рассказал мне Фелагс, по всей видимости, вредит только тем, кто перешел ему дорогу…»
Аллед молчал, но Фелагс увидел в нем куда больше беспокойства и неловкости, не связанной ни с нападением аурифов, ни с его рассказом. Веул приложил ладони к диадеме, словно у него закружилась голова, и мерценас спросил:
– В чем дело?
– О чем ты?
Фелагс с мудрой пронзительностью заглянул другу в глаза, отчего тот снова их опустил.
– Я же вижу, что ты даже на меня посмотреть не можешь.
Аллед хотел ответить, как его прервали бурные аплодисменты гостей музыкантам. Те раскланивались и готовились сыграть новую мелодию.
– У меня тоже есть одно откровение, но… Давай сначала послушаем?
Фелагс согласился. Один музыкант только ударил молоточками, и все оживились, узнав музыку. Игра на струнах подбавила яркости, но все же на первых тонах был вдохновляющий бой барабанов. Его живость окрасили бубны и гудящая силой труба. После куплета, спетого мужчиной горловым басом, гости затянули хором припев:
Гром гремит, ведь он в каждых жилах есть.
Молний свет нам озаряет путь без волшебных мест.
Каждый день верим в знак судьбы –
Нас ведет лишь вера впереди.
Гром гремит, ведь он в каждых жилах есть…
Танцоры, пришедшие только поесть, застучали подошвой обуви в такт, и жители подхватили их зачин общим топотом. Больше десяти женщин, работниц кухни, сидели за одним большим круглым столом на первом этаже и пели без слов, и голоса их слились с другими инструментами. Мужские тембры не смели разбавить их хор, но один бликзериец с широкой грудью, как догадался Фелагс по его рабочей форме, повар, добавил низкое гудение, и оно было так хорошо встречено, будто он знал, когда необходимо внедриться.
Пока все голоса постепенно соединялись друг с другом, создавая необъятный дуэт, Аллед заметил, что и Фелагс шевелит губами в песне без возможности оторваться от музыкального зрелища. Она была его любимой. И никогда Веул не чувствовал такой притяженности к бликзерийцам и такой отдаленности от них, иначе сложенных существ, но на него похожих. Или он на них?
По коже Алледа пробежали мурашки, когда кто-то из женщин поднял маленького ребенка над собой и все принялись по кругу передавать его, пока он, радостно пищащий, не ощутил крепкий поцелуй на лбу от Гонца и не вернулся по воздуху через весь нижний зал к матери.
«Гром гремит в ваших жилах, бликзерийцы», – думал Аллед, и вспоминал Дилего, измученного невероятной красоты волшебным барабаном. – «В этом вы правы. Но возможно ли выдержать всю ту мощь, что несет в себе эта сила? Что будет, если ее не станет? Вспомните ли вы, кем были ваши предки?»
Музыканты исполнили последнюю ноту одновременно, отчего «Маневр» задрожал. Когда Фелагс повернулся к Алледу с горящим взором, который тот тщательно пытался сдержать, Веул понял, насколько он далек и от него. Руки крепко держали бокал с вином. Аллед сжал зубы, когда странная горечь укусила его аурифской челюстью, и боль от нее ядом распространилась по всему телу. Ему хотелось покинуть «Маневр» как можно скорее и скрыться от всеобщего восторга, точно назло усилившееся после песни.