Он замер, заметив, что ровно под рамкой лежало сиренево-черное кружево, напоминавшее лоскут королевского одеяния.
– Только не это.
Фелагс сел на корточки и с трепетом поднял с пола на ладони мертвую расплющенную бабочку. Ее вечно веселые усики с каплей на конце теперь сморщились сухими корнями завянувшего растения. Фелагс повернул голову: недалеко от бабочки сжался обугленный ботинок, а к его подошве приклеился клочок от сиреневых крыльев.
Измученное тельце все еще лежало в руке мерценаса, когда он поднялся, и к отряду приблизилась фиолетовая шаровая молния с белыми искрами вокруг. Сфера долго парила над вагоном, летая из стороны в сторону, словно осматривая разрушенную комнату. Тотчас убедившись в неисправности генератора, оставившего после себя потухший и расплавленный коврик, шаровая молния зависла над полом и обратилась в мужскую искрящуюся фигуру фаулмана.
– Ваше Сиятельство! – воскликнули и мерценасы, и стражи. – Господин жив!
Ротр Сирегвад не улыбнулся. Во всеобщей радости не был счастлив и явившийся принц: полупрозрачное лицо с едва отчетливыми чертами печально вертело головой, неустанно цепляясь светящимися глазами за развалины своего обиталища. Когда Толкач обернулся, Фелагс наконец вспомнил, что держал в руке.
– Ваше Сиятельство… – мерценас и приветственно, и с сожалением склонил голову и замолк.
Принц доплел до Фелагса. Мерценасу пришлось глубоко вдохнуть, почувствовав, как аура энергетической оболочки Толкача соприкасается с его кожей и будоражит кровь.
Мужчина забрал насекомое, по-отечески разглядывая бездыханное тельце.
– У нее не было имени, – заговорил принц жужжащим голосом, который был слышен без «Тона». – Я просто звал ее Бабочкой, потому что все имена, которые я знаю, в большинстве своем были придуманы на «Тесаке». Мне хотелось, чтобы она, пусть и созданная иллюзией, хранила в себе прошлое, оставшееся для нее только воспоминанием.
– Вы сможете ее оживить?
– Больше нет. Я дал ей жизнь, поскольку ее полностью сохраненный скелет был передан мне почившим принцем как наследие, но из этого измученного создания получится только глупая живая мумия. Она проживет, если сможет, несколько часов и обратиться в пепел, – Толкач поднял взор на Фелагса. – К прошлому можно возвращаться, но возродить, кажется, невозможно.
Толкач накрыл бабочку пальцами и дунул на руку. Черные искры, остатки насекомого, взлетели в небо, растворяясь под потоком ливня.
– Осталось ли здесь что-нибудь в целости из моего хранилища?
– Ничего, – признался Фелагс. – Все сгорело.
Принц задумчиво хлопнул глазами.
– Здесь я жил и хранил артефакты утраченного мира, – Толкач подошел к висящей рамке. – Манускрипты, засушенные скелеты, чародейские мемуары, катехизисы древних религиозных учений, драгоценные и полудрагоценные камни, альбомы с рисунками, пейзажи и натюрморты художников, даже не заставших приближение Всеоблачности. Этот вагон был достоянием наших предков, проживших без дождевого рабства, и музеем, запечатлевшим утраченную культуру. Тут последние месяцы я работал над «Хрустальными воротами», как и над прочими изобретениями. Но и от них не сохранилось ничего, что можно было бы собрать по кусочкам. Только если рецепты моих собственных трудов остались в собственной голове и головах учеников, то никакой фаулман не сможет передать картины прошлого, сгоревших в огне. Я так долго был хранителем наследства утраченного мира, что неволей стал считать себя его жителем: «Тесак» был оболочкой, которую мне хотелось наполнить дыханием ушедшего. Я рос, впитывал труды давно умерших ученых мужей, талантливых чародеек и ведьм, и вливал их в бликзерийцев, как эссенцию. Прошлое… Я был им томимый, жаждал испить его безграничье настолько, чтобы оно пришло ко мне наяву. Оно манило пальцем самой прекрасной женщины на свете, в чьих объятьях готов раствориться каждый, и, почти прикоснувшись к нему, таинственный и волшебный облик зачах в пожаре. Только после этого ко мне пришло осознание, что никто на «Тесаке» не хотел его сохранить: утраченный мир с давних пор начал походить на детскую легенду, никто не думал о нем как о пропавшей действительности. Только я. Только я был покровителем того, что считали пылью. И я – ее часть, которую необходимо уничтожить. Ежели не так, то как объяснить все это?