Гонец толкнул к нему бокал мерценасского вина, и Дилего, секундой осушив его, неврно защелкал челюстью.
– Зубы рассыпятся.
Дилего перестал стучать, вспомнив, что ему необходимо сохранять свой безупречный вид. Он мельком покосился на Фелагса.
– Может, и рассыпятся, – начал он, – а может и нет. Может я сейчас выпью еще бокал «Моления», а может попрошу стакан воды. Может, я останусь здесь, с тобой, а может все-таки пойду к тем милочкам. Может завтра выглянет солнце, а может Улрей подорвет нас ко всем аурифам… Может…
– Ну, хватит, – остановил его Фелагс. – И так понятно, к чему ты клонишь. Только не в нашем с тобой положении наводить тоску.
– Может быть…
– Да оставь свое «может»! Излей уже душу.
– Излить душу? – Дилего поднял на него глаза. – За этим сюда и приходят. Только не у всех получается это сделать верно и точно, но все, что я могу сказать… Фелагс, перед лицом аурифа я не чувствовал такого зловония смерти, как сейчас.
– Тебя мучают предчувствия?
– Фелагс, – мерценас зажал в пальцах пуговицу формы, – я всегда стремился найти в нашем мире частичку прекрасной силы, искал красоту, пытался превратить ветошь в богатый сарафан. Я думал, что наряд я отдал бы членам Экипажа. Я наслаждался всем и всеми, только бы перестать слышать сестринский голос: «Младший Китолле – урод в неволе». Ты знал, что у меня четыре сестры? Конечно, знал. Наша семья – самая плодовитая на «Тесаке», но в ней редко когда рождаются мальчики. Только я стал последним мужчиной в своем роду, и меня воспитывали сестры: они наряжали меня, как куклу, и ставили румянец украденной свеклой, пока я не стал думать, что так и нужно. Кстати, за эту несчастную свеклу, которую я теперь терпеть не могу, казнили отца. Мамонька жива, но я никогда не ощущал ее присутствия – она отдала меня во власть четверым детенышам аурифа. Но и этой сухой женщиной с ее бескровным лицом, и сестрами с маленькими издевательскими глазками я налюбоваться не мог: мне хотелось найти и в них то изящество, к которому меня приучили с пеленок. Я во всем искал источник великолепия и прикасался к нему. Особенный наряд, который я хотел сотворить, предназначался никому другому, как мне самому. Только стоит ли хотя бы «Искру» эта украшенная ветошь сейчас? Во всем ли есть изящество? Что очаровательного в огне, пожирающего бликзерийцев? Есть ли прекрасное в верном напарнике, ставшего на путь мятежника и поднявшего клинок против всех? Как, в конце концов, найти кладезь красоты в смерти?
– Ты и не должен искать, – неожиданно сказал Фелагс. – В смерти, в той смерти, которую мы увидели, нет ничего прекрасного. Нет красоты в обугленных или искалеченных телах. Никто не в состоянии таким гордиться, даже главарь мятежников.
Имя друга Фелагс не смог произнести вслух.
– Если бы я стал калекой, – мрачно проговорил Дилего, – я бы вонзил лезвие мерценасского эфеса себе в сердце. И меня не покидает видение о том, что это вот-вот произойдет. Зло на подходе.
Фелагс вздохнул, зажал пальцами край стойки. Мерценас понял, что не только он ощущал присутствие недоброй тени, и в то же время не желал, чтобы кто-то, как и он, мучался от черного следа.
– Нет, Дилего, – мерценас взбодрил его, положив руку на плечо. – В последних событиях нет ничего хорошего, но твои поиски еще не закончены. Это твоя сила. Ты еще не дошил сарафан, не поставил на место сестер и, хоть «Тесак» дрожит от бунта, оставь-ка свои сомнения на тот случай, если тебе придется связать похоронный наряд.
Дилего хмыкнул и, выпрямившись, пригладил брови.
– Тебе в плечо не поплачешь. Ты вообще слышал когда-нибудь слово «сдаваться»?
Фелагс улыбнулся, но ничего не ответил. Он лишь допил свое вино, следя за руками Дилего, потянувшегося к поясной сумке.
«Я слышал, Дилего. Я слышал слово «сдаваться» тогда, когда пропала мама, когда нашел отца, прибитого гвоздями к королевскому вагону, когда изо дня в день встречался со следом, но не мог найти его хозяина. Я всю жизнь делал все, чтобы этого не повторилось вновь. Но придет время, и поезд остановится, а пока он едет – зло не так страшно. Мы должны бороться и быть готовы к встрече с ним. Я – должен. И не только родителям».
– В мою последнюю с Улреем встречу он тебя вспомнил, – Дилего задержал руку в кармане. – Как бы я не старался хорошо выглядить в глазах окружающих – это не только моя заслуга.