Аллед, свесив ноги с кровати, упал боком на подушки.
– Подери меня гром, – Мелззи отставила кувшин и приложила ладонь к щеке Алледа. – Неужели ты выпил «Искру», чтобы в твоей крови было хоть немного бликзерии?
– Я сделал лишь глоток, – прохрипел он. – Если бы я выпил целую колбу, то эссенцерам некого было уже проверять.
– Но когда ты успел? – не переставала удивляться Мелззи. – Как ты узнал, что они придут?
– Было дурное предчувствие.
Аллед тяжело дышал от нахлынувшего бессилия. Он не плакал, но слезы сами текли по вискам. Аллед вновь ушел от наказания, от смерти, бегающей по его пятам от самого рождения. Ребенком он не выходил из комнаты по приказу родителей и смотрел либо в свою книгу, либо в стену, еще не до конца понимая, что преследователь будет всегда.
– Помнишь время, когда я заболел, а мама делала мне растирку, от которой мы все чихали еще месяц после выздоровления? – вдруг спросил Аллед у сестры.
– Помню, – ответила она, не понимая, почему вспомнил об этом брат. – У папы, как оказалось, после этого развилась непереносимость мяты, и при каждом ее запахе он чихал так, что Гонец чуть не выгонял его из «Маневра». Тебе было восемь лет…
– Тогда я окончательно понял, что я другой, – Аллед вытер мокрые дорожки с лица. – Мама плакала, потому что не могла найти нужные ингредиенты для лекарства, а папа злился, что не получалось их украсть. Как много эмоций я видел на их лицах, когда попадался им на глаза в те минуты и со временем замечал их все четче и четче. Только ты смотрела на меня одинаково – с сестринской жалостью.
– Я любила тебя, Аллед, и продолжаю любить.
– От этого мне и грустно, Мелззи, – уголки губ приподнялись. – Мне было бы легче, если бы я рос под гнетом твоей ненависти. От чужой жалости только тошно, болит и щемит. Родители относились ко мне иначе, а я до восьми лет считал, что я лишь нелюбимый ребенок. Как оказалось, меня любили. Любили и оберегали, как тайну, которая, став явью, разрушит семью. Я был секретом, которого не должно было быть. И тогда я почувствовал свою беспомощность, слабость, которую вы, бликзерийцы, ощущаете перед Всеоблачностью. Крохотному и слабому здоровьем Алледу, тому, чьи слова, сложенные в заклинание, не давали ничего, кроме пустого звука, открылась правда: почему мама называет тебя искоркой, а меня – утенком. Я понял, что такое человек.
Аллед смотрел на сестру, рассматривая черты ее лица, внутри себя отмечая, что для него она, даже повзрослев, ни капли не изменилась.
Неожиданное наблюдение прервалось ее голосом:
– Ты никогда мне об этом не рассказывал.
– Так пришлось.
– И сейчас ты поведал это, потому что хочешь найти способ стать бликзерийцем?
Аллед оторвал голову от подушки. Лицо еще отдавало зеленцой.
– Все намного проще, – Аллед поднялся с места и подошел к двери. – Я рассказал это, потому что отныне мы независимы.
– Что ты такое говоришь? – Мелззи сделал шаг вперед. – Мы семья, Аллед, и не можем делать вид, что мы друг для друга ничего не значим.
– Мы семья. Кровь у нас одна. Только настал черед, когда тебе больше не нужно нести клятву перед родителями о заботе обо мне. Я избавляю тебя от тех обязанностей, ставшие привычкой, и хочу, чтобы ты берегла себя, а не меня. Стань свободной, Мелззи. Я позабочусь о себе сам. Сегодняшняя проверка должна была тебе это доказать.
Аллед, в душе не желая слушать ответ сестры и решив все для себя окончательно, сразу же вышел из комнаты, пока Мелззи мысленно повторяла слова брата, оставшись наедине с клокотанием ливня.
2
Морвех вошел в свою лабораторию с чувством режущего подозрения. В глаза бросилась книга по работе с оборудованием, которая лежала не на своем месте, а по полу тянуло влагой холодильного резервуара для хранения эссенций. Он медленной походкой подошел к бликсидиановому ящику, проверив замок и убедился, что тот закрыт. Обучитель Морвех вернул на прежнее место и плюхнулся в кресло.
Он откинулся на мягкую спинку, прикрыл веки и тяжело выдохнул. После того, как «Тесак» узнал о внедрении лжеэссенций, ему пришлось на время остановить работу над новыми партиями, сделавшись обыкновенным рядовым ученым мужем поезда. Морвех стал тише, старался не попадаться на глаза профессору Джавк и приходил в лабораторию только в рабочие часы для того, чтобы другие мастера, увлеченные своим делом, не обращали на него внимания. С утра до полудня он смаковал пять кружек чая, вертясь в кресле, а когда в середине дня собиратель стучал в дверь, эссенцер отвечал, что сам отнесет очередную партию в отсек хранения.