сле моей тирады. - А сам мастерски владеет живым словом, хоть картинку рисуй. Я даже опасаюсь брякнуть что-то не то. Я тихо посмеялся. - Никогда не беспокойся, что ты могла сказать что-то "не то". Нет ничего такого, что теперь заставило бы меня отвязаться. Если ты прямым текстом скажешь мне идти нахрен, я разве что решу, что испортил тебе настроение чем-то и буду допытываться, чем. Ну, если поумнее ничего не придумаю, - заключил я. - А вообще, как уже говорил, просто не хочу, чтобы твои представления разбились о действительность, вот и всё. Потому всякий раз, как мне кажется, что ты домысливаешь и воспаряешь, стараюсь тебя приземлить... - Я тебя уважаю, Джефф, - перебила меня Джейн. - Ещё с того момента, как ты пустился в дурацкие объяснения по поводу своих костей и того, что ты лучший пилот. Мне эти объяснения не были нужны, я не слепая и всё видела сама. И другого человека за штурвалом Нормандии я представить уже не могу. Он бы просто не справился. С Кайданом... всё было иначе. Вот моё отношение к тебе. Я попыталась описать его, не прибегая к субъективному "Ну это не считая того, что я еще и в тебя втюрилась по самые помидоры". Я безуспешно попытался скрыть то, что покраснел как один из угрей в аквариуме. - В положении Кайдана, - осторожно заметил я. - вполне возможно, я был бы не лучше. Но, во всяком случае, я не пускал девицу уходить в ночь после ссоры, было. Тупо стоял у двери, закрывая проход. Не более, но это само по себе этакое изощренное ненасильственное насилие. Позже-то я научился либо не доводить до такого, либо ненавязчиво идти следом, но в любом случае учился. - Ненавязчиво идти следом? - переспросила Шепард, в который раз изогнув бровь, чем вызвала у меня улыбку. - Не сказать, чтобы преуспел, видимо. Ну, извини. Старался. Джейн тяжело вздохнула. - Джокер, с твоей "паранойей", - она сделала воздушные кавычки пальцами. - Это уже очень много. А по поводу перегораживания дверей... в таких случаях я обычно выходила в окно. Какой там этаж был, не помню уже. Седьмой, вроде. Много балконов. Водосточных труб. Удобный спуск. Она махнула рукой и встала, направляясь к бару. Я склонил голову набок. - Шепард в истерике, предупредите, я сбегу в другое измерение, - протянул я с лёгкой усмешкой. - Думаю, большие вещи и надо воспринимать мелко, игриво. Серьезные дела надо решать несерьезно и наоборот. - Ты попробуешь сказать это в лицо жнецам? - поинтересовалась Джейн беззаботно, передавая мне бутылку какой-то непонятной золотистой жидкости. О стаканах она не позаботилась, потому я, не долго думая, отхлебнул из горла, поморщился и передал ей сосуд. Затем подумал немного, пропуская через себя все те воспоминания, что терзали меня на Типтри и не давали уснуть, вкупе с ногами, заходящимися в судороге. - Собственно, когда тебя не стало... я не забыл о твоей идее, - ответил я. - И никогда не забывал. И о том, что ты хотела вести весь Пятый Флот на борьбу с жнецами, я помнил всегда. Только вот... понимал, что этого уже было недостаточно мне. - Почему? - поинтересовалась Шепард, передавая мне бутылку. Я глотнул, а вслед за тем закашлился. - Фу, ну и дрянь, - протянул я кислым голосом. - Потому что на войну с жнецами я бы хотел вести всю галактику. Меньшего твоя идея не достойна. - Ладно, - махнула рукой капитан. - О жнецах... чёрт с ними, пока что. С коллекционерами разобраться надо сначала. И так плохо сплю из-за них. Если это можно назвать сном. - Знакомая беда, - усмехнулся я, а затем не удержался: - Ну, поверну тебя на бок, поглажу, успокою. Помогает. Ну, должно. Шепард уставилась на меня таким взглядом, будто я на её глазах превратился в одного из коллекционеров и замахал насекомоподобными лапами. Я ожидал, что она отстранится, либо попросит меня уйти, либо отшутится, либо просто отвесит подзатыльник легонько, что неоднократно раньше делала. Череп-то крепкий, сдюжит, в отличие от костей в конечностях. Но потом до меня наконец дошло понимание того, что она ожидала нечто подобное от меня уже давно. Где-то за краем сознания пролетели слова Лиары из нашего диалога в баре, почему-то вспомнился Джек Харпер, Сарен, а потом и вовсе замелькал калейдоскоп воспоминаний - всех тех воспоминаний, в которых я грыз ногти, волновался, нервно бродил по рубке пилота, слетал на костылях по лестнице вниз, вопил в интерком группе высадки, всматривался в раскуроченный зал Совета Цитадели в поисках... В поисках человека, которым был болен уже очень давно, болен намного серьёзнее, нежели физическим недугом, - в терпеливом молчании и надежде на лучшее, покорно выжидая каждый раз, как простучат дробью тяжёлые ботинки космопеха по палубе Нормандии, как мелькнёт в коридоре эмблема N7, обагренная каплей крови. Как приподнимется саркастично бровь, как сверкнут стальные, но в то же время тёплые глаза, как прогремит спокойный приказ, как опустится рука обнадёживающе на спинку кресла и раздастся великое "Вперёд!". И прямо сейчас мне было всё равно уже, сколько людей гонялись за ней, сколькие отговаривали или предупреждали, сколькие угрожали или спорили - но, вопреки всему, было не всё равно на то, как больно наблюдать церберовскую эмблему на боку серебристой Нормандии, принимать к себе пренебрежительное отношение от людей, к которым стремился, спешил во весь опор, чтобы успеть их спасти, чтобы убедиться, что они в порядке: просто убедиться, что они будут жить. В ответ на их упрёки покорно склоняя голову и тихо улыбаясь, когда тяжёлый град ругательств и осуждения обрушится на голову свинцовым дождём; но не склонит её покорно, лишь скроет наворачивающиеся на глаза слёзы, предательски ползущие от чувства колющей несправедливости и неоправданных надежд, в которых всё, что ты хотел бы услышать - это простое: "Я всегда помню о тебе". Это всё я прочитал в том взгляде, которым одарила меня Джейн. И понял, что разговор по душам исчерпал себя целиком и полностью - причём не сейчас, а ещё тогда, когда мы сидели и пили за Эшли Уильямс, разбросав костяшки домино по всему столу; когда молчали, уставившись в иллюминатор и не обращая внимания на тех, кто стоял и остался позади нас; когда напугали бедную Келли Чамберс и удивили Дэвида Андерсона. И я понял также и то, что при всём желании не смог бы выдавить из себя ту смесь брезгливости и изумления при виде шрамов на её лице, какую видел у тех людей, что знали её раньше - не смог бы и не захотел. Непозволительно мелочно и неправильно было бы задумываться об этом в тот момент, когда сердце глухо отбивает дробь и кровь пульсирует в висках, когда самая первобытная и исконная боль, пронизывающая тело, отступает перед силой оглушительных эмоций, которые возносят на вершину грозового облака и вручают в руки поводья от урагана. А затем мне стало ясно, что и мысли все пропали, будто смутились своей неуместности и глупости в том омуте беспечного падения, в который я позволил себя окунуть, когда Шепард избавила меня от мокрой и бесполезной одежды, - той, на которой поставил свой автограф один из юрких угрей, которые теперь просто зарылись в камушки и смотрели на нас, выпучив глаза. И я знал, что даже сейчас, когда усталость от бесконечной гонки пытается взять надо мной верх, было бы непростительным кощунством закрыть глаза и позволить мыслям вновь овладеть моим сознанием. Каждый момент, который свивал из времени нити происходящего, был драгоценнее любых побед или наград - и я с восторгом понимал, что время единовременно и течёт, и в то же время остановилось, отражая череду наших бесконечных улыбок. Я знал, что никакой филигранный запас слов и никакие самые изощрённые фразы не могут отразить и тени того, что мне хотелось передать и что мне хотелось показать, жизнь оставляя на потом и отодвигая калейдоскоп лиц и тел, которые я знал. И слова были не нужны теперь, когда и так всё стало ясно, словно пролилась искристая истина дождём из терпкого сладковатого воздуха, замершего перед первым порывом ветра, который должен принести с собой покой и умиротворение в мир, где сопредельности солнечных вихрей сошлись на кусочке общей мечты. И когда мы поняли, что все эти буквы не нужны, чтобы передать всё самое необходимое, я обронил тихо, боясь выпустить её хоть на секунду, те самые слова, которые мы так ожидали услышать от мира, храня в себе надежду и веру в это: - Я всегда о тебе помнил...