Глава 32
За всю ночь я великое множество раз просыпался для того, чтобы взглянуть на пространство рядом с собой, а затем снова впасть в дрёму. Мой организм уже полностью пришёл в себя от всех потрясений и сердечных приступов - хоть Мордин и утверждает, что это был инфаркт, фигушки я ему поверю, я не настолько стар и смазлив для этого. Я был готов если не свернуть горы, то уж по крайней мере выдать весь тот конгломерат знаний, что во мне накопился за последние годы. Бросая взгляд на идеально гладкую, серебристую поверхность палуб Нормандии, я осозновал, что все свои умения и навыки сконцентрировал в этом корабле. Она была самой сложной в управлении и понимании из всех, на которых мне доводилось ходить, и сейчас я знал, что достиг своего профессионального потолка. Если мне удастся выжить в последнем задании и вернуться домой - всё, что будет потом, после Нормандии, станет символизировать мой спад как личности и специалиста. Дело не только в этом замечательном фрегате. Если поменять всю команду на какую-то другую, это уже не будет клан нормандийцев. Могут меняться какие-то члены экипажа, которых я по именам-то всех не помнил, могут уходить и приходить новые люди, но костяк, состоящий из хладнокровного капитана, суетливого турианца и кварианского инженера - и есть Нормандия. Я также скромно впишу в этот список себя и, наверное, теперь уже Сузи, потому что она стала голосом фрегата, его осязаемой душой. Сейчас, когда по Нормандии проходишь в суровой, давящей тишине, окружаемый пустующими креслами, это осознаёшь как никогда. Нет кока, нет корабельного врача, нет инженеров, нет штурмана и младшего персонала - но корабль продолжает идти вперёд, пусть и пугливо, осторожно, боясь всего вокруг, не позволяя себе раскрыть все "паруса". Однако, пока капитан стоит на мостике, турианец калибрует главные орудия, а кварианка отслеживает нагрузки на ядро двигателя - Нормандия летит. Полетит ли она, если мы лишимся хоть кого-то из них?.. Я в этом не уверен. Да, я могу в одиночку вести её. Мне не нужна чья-то помощь, мне будет трудно, но я способен вступить в бой один на один, как в былые времена, когда я пилотировал истребители и небольшие эсминцы. Но если я вступлю в такой бой - я не выйду из него, целенаправленно. Я буду стремиться погибнуть, потому что нахрена мне будет такая жизнь? Никогда бы не подумал, что способен на такие чувства, которые сейчас испытываю. Честно говоря, у меня язык не поворачивается их назвать любовью. Я просто и не знаю, что это такое. Восхищение человеком - однозначно превалирует. Я у него учусь. Каждый день и помногу. Улыбаюсь, когда смотрю видеозаписи, где он работает или развлекается. Радуюсь за этого человека. Очень сильно, я так за себя не радуюсь. Каждый день, будто ритуально, я заглядываю к этому человеку на страничку в экстранете и читаю, как ему восторженные фанаты орут "Я люблю тибя вазьми миня" и всё такое прочее. Это заставляет меня сочувственно усмехаться. Сильно удивляет, когда я слышу слова о том, что чувства причиняют боль. Я их не понимаю. Раньше понимал, но сейчас уже не понимаю. Когда по-настоящему к кому-то что-то положительное чувствуешь, по-моему, это априори не может причинять боли. Ты просто счастлив от того, что можешь за кого-то радоваться или переживать. Ты ставишь "общую" для вас песню и улыбаешься, даже если в жизни голяк. Ты бережно складируешь те немногие фотокарточки, которые у тебя есть, потому что они бесценны. Места для боли уже просто нет. Я понял, что подчас неважно, любит тебя кто-то или нет. Важно - когда есть, за кого радоваться и огорчаться. Сейчас, когда на корабле так тихо и зловеще спокойно, я вспоминаю тот день, когда познакомился с ней. Не тот, в который я в истерике кричал Андерсону, чтобы он вернулся и оградил нас от командования суровым человеком под фамилией "Овчарка". И не тот, когда я увидел её на Нормандии перед высадкой на Иден Прайм. На самом деле, я познакомился с ней намного раньше, но только сейчас, оглядываясь назад, я могу это вспомнить. Потому что - внезапно - это стало очень важным. Это случилось на Цитадели, перед моим непосредственным заступлением на службу под командование Андерсона. Мы бродили с лейтенантом Кайданом Аленко по Президиуму, он рассказывал мне про старпома - да так хорошо рассказывал, что я затрахал его просьбами передать ей тайное послание. Он лишь улыбался снисходительно, предложив мне вечером навестить его в "Сверхновой", где космопехи с нашего нового корабля будут обмывать своё назначение. Вечером, когда я приехал туда, я внезапно столкнулся с какой-то девушкой в коридоре около кофейного автомата и буркнул ей, что надо смотреть под ноги и мыть уши по утрам динамитом, чтобы слышать ругань в свой адрес отчётливо. Только когда она ушла, до меня дошло, кого я послал. Потом я бегал за Кайданом весь день и просил передать извинения, а он лишь хохотал и говорил, что теперь-то я огребу во время службы по полной. Я был дураком, я знаю. Я многое тогда наговорил и сделал - такое, за что другим людям я сейчас без размышлений бью в лицо. И себе тогдашнему я бы дал в лицо. Не за всё, конечно. Были вещи, которые не изменить - как мою сущность. За своё душевное спокойствие я сильно заплатил. С тех пор много воды утекло. Было сделано много ошибок. Ни одна из них не была фатальной. Но... В физике есть понятие: "усталость металла". Так и тут - со временем прочность отношений уменьшается... и однажды вся конструкция может разрушиться от одного-единственного толчка. Но иногда так приятно вспомнить то, что было. Вспомнить именно хорошее. Первая встреча. Первый совместный стаканчик портвейна в какой-то задрипанной колонии - в проулке доков, снаружи которого лило как из ведра. Первая ночь вместе. Знакомство с новыми друзьями. Посиделки в кафе. Экономия на каждом шагу, чтобы купить билеты на "Бласто". Ежедневные задушевные разговоры до поздней ночи, которая перетекала в раннее утро... Всё это Было.