Его глаза сузились.
— Так.
— Значит, то, что сказал Вортигернов пророк, остается верным.
— Я могу сказать это людям?
— Если нужно. Когда ты собираешься выступить?
— Через три дня.
— И куда?
— В Йорк.
Я развел руками.
— Ну вот, твои догадки как полководца совпадают с предположениями мага. Меня с собой возьмешь?
Он улыбнулся.
— А стоит?
— Возможно, от меня будет мало пользы как от пророка. Но разве тебе не пригодится механик? Или начинающий врач? Или хотя бы певец?
Он рассмеялся.
— Знаю, знаю, ты один стоишь целого войска! Только, пожалуйста, не становись ни жрецом, ни попом, Мерлин. У меня их и без тебя хватает.
— Не беспокойся!
Костер догорал. Ответственный командир подошел, отдал честь и спросил, можно ли распустить людей. Амброзий кивнул, потом снова взглянул на меня.
— Что ж, поехали в Йорк. Там у меня найдется для тебя настоящее дело. Говорят, город наполовину разрушен, и мне понадобится человек, который мог бы распоряжаться работами. Треморин сейчас в Каэрлеоне. А теперь ступай, найди Кая Валерия и скажи ему, чтобы он позаботился о тебе. Через час приходи ко мне.
Он повернулся, чтобы уйти, и через плечо добавил:
— Если за это время тебе что-то явится, словно стрела из тьмы, скажи мне, ладно?
— Ну, если это не будет настоящая стрела…
Он рассмеялся и ушел.
Рядом со мной внезапно возник Утер.
— Ну что, Мерлин-бастард? Говорят, ты выиграл для нас битву, стоя на вершине холма?
Я с изумлением заметил, что он не издевается, а держится свободно, легко, радостно, словно пленник, отпущенный на волю. Наверно, он и в самом деле ощущал нечто подобное после долгих лет томительного выжидания в Бретани. Если бы Утера предоставили самому себе, он рванул бы через Узкое море, едва достигнув совершеннолетия, и храбро сложил бы голову в награду за труды. Теперь он почуял свою силу, словно коршун, впервые выпущенный на добычу. Я и сам чувствовал его силу: она окутывала его, словно сложенные крылья.
Я собрался было приветствовать его, но он перебил меня.
— Ты сейчас что-нибудь видел в пламени?
— Ох! И ты туда же! — добродушно ответил я. — Похоже, граф решил, что мне достаточно взглянуть на факел, чтобы тут же начать пророчествовать. Я как раз пытался ему объяснить, что все куда сложнее.
— Ну вот… А я-то собирался попросить тебя предсказать мне будущее…
— О Эрос! Но это же проще простого. Примерно через час ты устроишь своих людей и отправишься спать с бабой.
— Ну, на самом деле все не так просто. Как это ты догадался, что мне удалось найти бабу? Их тут, знаешь ли, не густо — одна на пятьдесят мужиков. Но мне повезло.
— Вот именно, — сказал я. — Если на пятьдесят мужиков всего одна баба, то она достанется Утеру. Закон природы, так сказать. Где мне найти Кая Валерия?
— Сейчас пошлю кого-нибудь, чтобы тебя проводили. Я бы сделал это сам, но не хочется лишний раз попадаться ему на глаза.
— Почему?
— Мы метали жребий, кому достанется девка, и он проиграл, — весело ответил Утер. — Так что у него будет время позаботиться о тебе! У него целая ночь впереди! Пошли.
Глава 6
Мы вошли в Йорк за три дня до конца мая.
Разведчики Амброзия подтвердили его догадку: от Каэрконана на север вела хорошая дорога, и Окта бежал по ней вместе с родичем своим Эозой и укрылся в укрепленном городе, который римляне звали Эбораком, а саксы — Эоворвиком, или Йорком. Городские стены были в очень плохом состоянии, а жители города, прослышав о блистательной победе Амброзия под Каэрконаном, оказали саксонским беглецам более чем холодный прием. Как ни спешил Окта, ему удалось опередить Амброзия всего на два дня. Увидев нашу огромную армию, успевшую отдохнуть и получившую подкрепление от бриттских союзников, ободренных победами Красного Дракона, саксы побоялись, что город им не удержать, и решились молить о пощаде.
Я видел, как это было, находясь в самом авангарде, под стенами, при осадных машинах. Предводитель саксов, высокий молодой человек, белокурый, как и его отец, появился перед Амброзием раздетым, в одних штанах грубой ткани, перевязанных ремнями. Руки скованы цепью, а голова и все тело посыпаны пылью в знак унижения. Глаза у него были злые. Я видел, что его принудила к этому трусость — или мудрость, если вам угодно, — кучки предводителей саксов и бриттов, которые теснились позади него, в воротах, умоляя Амброзия пощадить их и их семьи.