Это было всего-навсего углубление в земле. Оно могло быть выбито много лет назад упавшим камнем. Или здесь была могила…
Но вблизи не было камней такого размера. И не похоже, чтобы в этом месте когда-то копали. Нет, здесь не было могилы. Ровная земля. Трава короткая, выеденная овцами и скотом. А вставая, я почувствовал под пальцами душистые, махровые звездочки маргариток. Однако, лежа на земле, я ощутил хлынувший снизу холод. Он пронизал меня внезапно, подобно стреле, и я понял, что за этим меня сюда и привели.
Я поймал коня, взобрался в седло и поехал обратно, в город, где родился мой отец.
Через четыре дня мы пришли в Каэрлеон и обнаружили, что город совершенно изменился. Амброзий намеревался сделать его одной из трех своих основных резиденций, наряду с Лондоном и Йорком, и здесь работал сам Треморин. Стены отстроены, мост починен, русло реки прочищено, берега укреплены, восстановлен весь комплекс восточных казарм. Когда-то Каэрлеон был обширным военным поселением, окруженным невысокими холмами и защищенным излучиной реки. Теперь такая большая крепость была не нужна, и Треморин снес то, что оставалось от западных казарм, и использовал материал для строительства новых казарм, бань и новехоньких кухонь. Старые постройки были даже в худшем состоянии, чем баня в Маридунуме, а теперь…
— Солдаты со всей Британии будут проситься именно сюда, — сказал я Треморину.
Ему это явно польстило.
— Мы успели как раз вовремя, — сказал он. — Ходят слухи о новой войне. Ты ничего об этом не слыхал?
— Нет. Но если новости совсем свежие, то я их мог и не получить.
— Мы почти неделю провели в дороге. А что такое? Снова Окта?
— Нет, Пасценций.
Это был брат Вортимера, который вместе с ним участвовал в восстании, а после его смерти бежал на север.
— Он уплыл в Германию — ты это знал? Так говорят, что он собирается вернуться.
— Ну, со временем он, несомненно, вернется, — сказал я. — Не будешь ли ты так любезен посылать мне вести обо всех событиях?
— Тебе? Так ты не останешься здесь?
— Нет. Еду в Маридунум. Это ведь моя родина, ты же знаешь.
— Ах да, забыл. Что ж, может, еще увидимся — я пробуду здесь еще некоторое время: мы теперь церковь строим.
Он ухмыльнулся.
— Епископ пристал ко мне, что твой овод: похоже, мне следовало бы подумать об этом прежде, чем заниматься всякими низменными вещами. И поговаривают еще, что хорошо бы выстроить какой-нибудь памятник в честь побед Амброзия. Кое-кто говорит, что надо возвести триумфальную арку, как делали римляне. Ну, здесь, в Каэрлеоне, достаточно будет построить церковь — во славу Бога, и Амброзия заодно. Хотя, по-моему, если уж кто из епископов стоит того, чтобы в его владениях возвели храм во славу Бога и короля, — так это Глостер: старик Элдад лучшим воинам не уступит. Ты видел его?
— Я его слышал.
Он рассмеялся.
— Ну ладно. Сегодня-то ты у нас заночуешь, я надеюсь? Давай поужинаем вместе.
— Спасибо. С удовольствием.
Мы засиделись допоздна. Треморин показал мне кое-что из своих планов и наметок и очень уговаривал меня, чтобы я приезжал из Маридунума поглядеть, как продвигается строительство. Я обещал и на следующий день уехал из Каэрлеона один, несмотря на настойчивые уговоры коменданта, который непременно хотел навязать мне эскорт. Но я отказался и к обеду уже завидел впереди мои родные холмы. На западе собирались дождевые облака, но перед ними, подобно сияющей занавеси, висели косые лучи солнца. В такие дни становится видно, почему зеленые холмы Уэльса зовут Черными горами, а пронизывающие их долины называют Золотыми. Полосы солнечного света золотили кроны деревьев в долинах, а вдали высились иссиня-черные горы, упиравшиеся вершинами в облака.
Я потратил на дорогу два дня, ехал не спеша, примечая, что в эти края и в самом деле вернулись покой и процветание. Фермер, строивший стену, едва взглянул в мою сторону, а девушка, пасшая стадо овец, улыбнулась мне. И мельница на Тиви работала как обычно: во дворе были свалены мешки с зерном и слышалось постукивание вращающегося колеса.
Я проехал мимо начала тропы, что вела к пещере, и направился прямо в город. Я убеждал себя, что в первую очередь следует заглянуть в обитель Святого Петра, чтобы расспросить о смерти матери и узнать, где она похоронена. Но когда я спрыгнул с коня у ворот монастыря и поднял руку, чтобы позвонить, то по стуку своего сердца понял, что это была ложь.
Мог бы и не обманывать себя. Ворота мне отворила глухая привратница. Не спрашивая, провела меня через внутренний двор и вывела на зеленый склон у реки. Там и была похоронена моя мать. Это было славное место: зеленая лужайка у стены. Груши рано расцвели здесь, на солнце, а над их ветвями, словно усыпанными снегом, раздували грудки два белых голубя, которых она так любила. За стеной слышалось журчание реки, а из-за деревьев сада доносился звон колокола в часовне.