Я вздрогнул, когда он заговорил снова.
— Тяжело тебе было жить ничьим сыном?
— Да, нелегко.
— Поверишь ли ты, если я скажу, что ничего не знал?
— Я поверю всему, что ты мне скажешь, господин мой.
— Ты, должно быть, ненавидишь меня за это, да, Мерлин?
Я медленно ответил, не поднимая глаз:
— Знаешь, у положения бастарда и ничейного сына есть одно преимущество. Ты можешь выдумать себе отца сам. Можешь представить себе наилучшее — и наихудшее, в зависимости от настроения. С тех пор как я стал достаточно большим, чтобы понимать, кто я такой, я видел своего отца в каждом солдате, в каждом принце и в каждом священнике. И в каждом красивом рабе в королевстве Южного Уэльса.
— Ну вот, Мерлин Эмрис, — очень мягко сказал он, — а теперь перед тобой настоящий отец. Ненавидишь ли ты меня за жизнь, которая выпала тебе по моей вине?
Я ответил, все так же не поднимая глаз и глядя в огонь:
— В детстве я мог выбирать себе любого отца. И из всех людей на свете, Аврелий Амброзий, я выбрал бы тебя.
Молчание. Пламя билось, как сердце.
— И потом, какой мальчишка отказался бы заполучить в отцы верховного короля Британии! — добавил я, пытаясь превратить дело в шутку.
Он снова схватил меня за подбородок и отвернул мое лицо от пламени жаровни.
— Что ты сказал? — резко спросил он.
— А что я сказал? — в недоумении заморгал я. — Я сказал, что выбрал бы тебя…
Он стиснул мой подбородок.
— Ты назвал меня верховным королем Британии!
— Да?
— Но это…
Он остановился. Его глаза, казалось, прожигали меня насквозь. Он опустил руку и выпрямился.
— Ладно. Оставим это. Если это важно, Бог подаст голос снова. — Он улыбнулся мне. — Сейчас важнее то, что сказал ты. Не каждому человеку дано услышать такое от своего почти взрослого сына. Кто знает, быть может, оно и к лучшему, что мы впервые встретились как мужчина с мужчиной, когда каждому из нас есть что дать другому. Человеку, у которого дети с младенчества путаются под ногами, не дано внезапно увидеть свое отражение в лице сына, как я увидел в твоем.
— Неужто мы так похожи?
— Говорят, да. А я вижу в тебе достаточно много от Утера, чтобы понять, почему все говорят, что ты мой сын.
— А он, видимо, не заметил, — сказал я, — и очень сердится. Или, наоборот, рад, что я тебе не наложник?
— Так ты знал? — Амброзий усмехнулся. — Если бы он иногда думал головой, а не другим местом, ему бы это пошло на пользу. Но мы и так неплохо уживаемся. Он делает свое дело, я свое, и, если сумею проложить ему путь, он будет моим наследником, если у меня не будет…
Он осекся. Наступила неловкая пауза. Я глядел в пол.
— Прости меня, — сказал он тихо, как равный равному. — Я сказал это не подумав. Давно свыкся с мыслью, что у меня нет сына…
Я поднял голову.
— В этом отношении так оно и есть. И Утер тоже так думает.
— Что ж, если ты считаешь так же, мой путь будет куда легче.
Я рассмеялся.
— Нет, представить себя королем я не могу! Быть может, половинкой короля или даже четвертью: той малой частью, что видит и думает, но действовать не может. Может быть, когда ты уйдешь, из нас с Утером выйдет один неплохой король. По-моему, он уже сейчас великолепен, ты не находишь?
Но Амброзий не улыбнулся. Его глаза сузились, он пристально смотрел на меня.
— Именно так я и думал! Как ты догадался?
— Ну, как бы я мог догадаться, господин?