— Ладно, беги, а то ещё, чего доброго, полезет к огню.
Выход был один — позвонить Раушан в больницу, у них есть дежурная машина… Но больница почему-то не отвечала.
— Быстрей сходить, чем до этой больницы дозвониться! — рассердилась Ксения Сергеевна. — А если человеку плохо?
Больница находилась сразу же за огородами, но дойти до неё, оказывается, было не так просто — снегом перемело все тропки. Кто-то, пыхтя, пробивался ей навстречу.
— Болат! — ахнула Ксения Сергеевна. — Где ты шапку потерял? Да ты и без пальто! Где ты пропадал?
— Приехали! — крикнул Болат вместо ответа. — Уже там, вон они! — И он показал в сторону улицы, где снежные облака осветились фарами идущей машины.
У Ксении Сергеевны как-то разом обмякли ноги. Она задохнулась и схватилась за грудь.
— Беги домой, простудишься! — сказала она Болату, который растерянно посмотрел на неё, а сама пошла медленно, потом быстрей и наконец побежала. Ещё в сенях она почуяла запах гари: «Кастрюлю с огня не сняла, ах я беспамятная!»
В доме уже были распахнуты форточки, Раиса Фёдоровна в бабушкином фартуке хлопотала у плиты.
Илюшка и Тоня повисли на шее у бабушки.
— Вот здорово! — сказал Виктор Михеевич. — Гости в дом, а хозяйка из дома.
— Да мы тут с Болатом…
— Всех переполошил! — рассердился Нурлан. — Ну, задам я ему!
— Ни в коем случае! — вступилась Ксения Сергеевна. — От меня ему ещё суюнши полагается — подарок за добрую весть. Это он мне сказал, что вы приехали.
Нурлан Мазакович не стал задерживаться, он всё беспокоился за Болата: хоть спиртом его растереть, сорванца.
— А завтра устроим той — пир в честь вашего приезда.
Теперь ноги легко носили Ксению Сергеевну. Она накрывала стол праздничной скатертью, приговаривая:
— Какая же я счастливая! Какая счастливая!
— Ого, какая булка! — сказал Илюшка, обнимая обеими руками высокий пышный каравай, пальцы у него едва сошлись.
— Я хлеб никогда не перебираю, — сказала Ксения Сергеевна. — Какую буханку дадут, такую и ладно. А сегодня говорю продавщице: «Выбери мне самую пышную да поджаристую». Несу домой и думаю: «А что, если не приедут? Сколько же дней мне этот хлеб придётся есть?»
— Как бы это мы вдруг не приехали? — возразил Виктор Михеевич.
— Да всякое бывает. Мне вот и сейчас не верится. Будто вы мне снитесь…
— А мама тоже так говорила, — объявил Илюшка.
— Что я говорила, когда? — смутилась Раиса Фёдоровна.
— А когда контейнер погрузили. Ты сказала: «Как во сне, как во сне. Вот открою глаза — и всё на месте».
Раису Фёдоровну выручили часы «Софронычи». Они ударили как раз вовремя. Дети стали считать удары:
— Восемь, девять…
— Одиннадцать.
— Нет, ещё только десять, — поправил Виктор Михеевич.
— Я точно считал — одиннадцать! — доказывал Илюшка.
— И я, — подтвердила Тоня.
Но стрелки часов действительно показывали десять.
— Обманщики! — рассердился на часы Илюшка.
Ксения Сергеевна и Виктор Михеевич смеялись, а Раиса Фёдоровна глядела на них и ничего не понимала.
— Тут старая история, — сказала Ксения Сергеевна. — Ты, Витя, не рассказывал?
— Как-то не пришлось.
— Тогда слушайте.
История у часов была в самом деле занятной.
Бабушка Ксеня росла в крестьянской семье. Под одной крышей жили три брата с жёнами и детьми, а распоряжался всем хозяйством дед Софрон.
— Серьёзный был дед, — вспоминала Ксения Сергеевна. — Я девчонкой была, уж и боялась его. Глянет из-под густых бровей: «А, лодыря гоняешь? Иди квасолю обирай!» Фасоль, значит. В другой раз морковь полоть заставит, подсолнухи молотить. Да в крестьянстве так — я с пяти лет в работе. Ну, мы подрастали, а дед старился, и силы у него уже не те стали, и слушались его не так. Бывало, до свету начнёт будить сыновей со снохами в поле ехать, а они огрызаются: «Тебе, старому, не спится, дай нам поспать. Пять часов ещё не било…»
Ворочается, кряхтит дед Софрон, а потом откроет окно и закричит, будто кому вслед: «Поехали? Поехали! А наши ишо спять… Спять, лодыри, спять, лежебоки…»
И ведь что удумал, старый! Взял да и свихнул у часов какое-то колёсико. Так и стали они с той поры на час раньше бить.
— А вы знаете, что эти часы ещё и говорить умеют? — сказал Виктор Михеевич.
— Ну уж это неправда! — усомнилась Тоня.
— А послушайте, как они тикают. — И Виктор Михеевич стал негромко приговаривать в такт: — Снег — и — ветер, снег — и — ветер.
Потом он замолчал, а в тиканье часов всё равно слышалось: «Снег — и — ветер, снег — и — ветер…»